RSS

Архив метки: Великая Отечественная война

Итоги правления Путина и «Единой России»: За десятилетие Псковщина понесла такие же людские потери, как в Великую Отечественную войну


C карты России стремительно исчезает целая область — Псковская. Сегодня в ней живет 673,5 тысячи человек. Всего десять лет назад, в 2002 году, было на 87,3 тысячи жителей больше. То есть 13% населения области как корова языком слизала. Приблизительно такие же потери были в этих краях в Великую Отечественную войну. Но сегодня-то не война! Кто-то уехал в поисках лучшей доли. Большинство просто умерли. Смертность тут в 2-3 раза превышает рождаемость. Социальная ситуация тяжелейшая.

Врач из города Новоржева Псковской области Людмила Землянская комментирует это так: «Люди даже сопротивляться не хотят. Разуверились в государстве окончательно. Пьянство и наркомания почти повальные. Пьют от мала до велика. Многие дети нюхают клей. Полнейшая апатия…»

— Деревни пустеют, а те, кто остаётся в них жить спиваются, — рассказывает житель деревни Бараново Порховского района Псковской области Андрей Матвеев. — Дети начинают пить с 10-летнего возраста, через три года становятся хроническими алкоголиками. Если раньше деревенская молодёжь стремилась в города, то теперь им ничего, кроме спиртного, не нужно.

Два месяца назад газета «Псковская правда» написала: «Население в области пьёт со страшной силой и спивается бешеными темпами. Чтобы заметить это, не надо даже широко открывать глаза: и закрыв их, можно услышать пьяные вопли и мат чуть ли не в каждом городском дворе, в каждом доме найдётся свой алкоголик. В районах положение вещей ещё хуже».

В лечебных учреждениях области зарегистрировано 12 409 больных, страдающих алкогольной зависимостью, в том числе 597 перенёсших алкогольные психозы. На профилактическом учете в областном наркологическом диспансере состоят 376 подростков и 37 детей. Заболеваемость алкоголизмом составила 109,8 человек на 100 тысяч населения. По данным Псковского наркологического диспансера, имеются районы, где уровень заболеваемости алкоголизмом высочайший: Великолукский, Порховский и Пыталовский.

Согласно информации УМВД по Псковской области, каждое второе преступление, в том числе тяжкие и особо тяжкие, совершаются в состоянии алкогольного опьянения. Псковская область на втором месте, после Курганской, по «пьяным» преступлениям.

«Власть не умеет решать проблемы»

— Жители Псковщины не верят в лучшее, — утверждает писатель, публицист, председательнаблюдательного совета Института демографии, миграции и регионального развития Юрий Крупнов. — Потому и спиваются. Но этих людей можно спасти. Организовать реабилитационные центры, в которых люди будут избавляться от алкогольной и наркотической зависимости и одновременно заниматься тяжёлой сельскохозяйственной работой. Но этим никто не занимается.

«СП»: — Вся беда только в пьянстве и наркомании?

— Не только. Многие уезжают отсюда. Происходит «вымывание» населения в Санкт-Петербург и Москву. В нашей стране в последние четверть века стремительно идёт мегаполисная урбанизация. Города-миллионники «выкачивают» жителей из окружающих территорий. Государство вместо того, чтобы решить проблему, стимулирует процесс оттока населения в большие города. Процесс укрупнения Москвы – смертный приговор другим регионам, например, Псковской области. Ломается пространственная структура страны. Столица, после утроения, окажется единственным местом, где будет кипеть жизнь! Только неудачники и неспособные передвигаться останутся в своих населённых пунктах.

Вспомним ситуацию, когда жители моногородов остались без работы. Высшие чиновники заявили, что следует население моногородов перевезти туда, где есть работа. Нужно быть умственно неполноценными, чтобы сказать такое. Каким образом можно вывезти людей из 350 городов?

Псковская область умирает ещё и оттого, что в областном центре проживает всего 200 тысяч человек. Если бы там было хотя бы 600 тысяч – имелась бы небольшая вероятность спасения региона от смерти.

Власть не имеет представления о пространственном развитии страны. Нужны государственные решения по развитию регионов, малых городов. Можно, например, в районных центрах или небольших городах с населением 50 – 200 тысяч человек, начать застройку некоторых районов самыми современными домами — малой этажности, с новейшими разработками ЖКХ. То же с деревнями… Все деревни спасти невозможно. Но можно создать новые деревенские поселения, подобные агрогородкам в Беларуси. Однако власть не занимается и этим.

«СП»: — Почему российские правители не желают решать эти проблемы?

— Они не умеют их решать. Это значительно страшнее, чем нежелание менять что-либо.

«СП»: — В каких регионах страны ситуация аналогичная вашей?

— В регионах Нечерноземья, в Калужской, Кировской, Тверской, Ивановской, Нижегородской областях. Отток населения там начался ещё в 1970-е годы. Очень серьёзная ситуация на Дальнем Востоке.

«Страну спасёт только смена власти»

— Происшедшее с Псковской областью – следствие сложившейся в России системы, при которой одни регионы живут сносно, а другие нищают. В нефте — и газодобывающих регионах производство процветает, в Москву, которая ничего не добывает, приходят деньги из всех регионов, — говорит заведующий лабораторией математических методов политического анализа и прогнозирования факультета политологии МГУ Андрей Ахременко. – В Псковской области отсутствуют природные ресурсы и крупные предприятия. Поэтому оттуда начался отток денег, отток кадров. Проблема в том, что в нашей стране мелкие предприятия не дают развития регионам. А, например, в Польше, маленький бизнес позволяет достойно жить окружающим.

Директор Института демографических исследований Игорь Белобородов считает, что причина вымирания страны и маргинализации населения в отходе от духовых ценностей: «Сломался семейный уклад и хозяйственные отношения. Реализация карьерных устремлений женщин стала проходить в антисемейном русле. Названные факторы явились катализатором демографической трагедии, которая наблюдается в последние 20 лет. С начала 1990-х годов население страны стало огромными темпами сокращаться.

Убыль населения — это уже не тенденция, а макротенденция, которая многие годы определяет развитие множества сфер нашей жизни: оборонную, образовательную, экономическую… Демография – основа социальной жизни. Демографическая тенденция, при которой в год теряется по 250 тысяч человек, не сулит нашей стране ничего хорошего.

«СП»: — Что необходимо предпринять для того, чтобы регионы не вымирали?

— Необходим государственный стандарт, аналогичный тому, какие существуют при производстве товаров и строительстве: профилактика разводов и абортов, программы по укреплению семьи. СМИ должны быть переориентированы. На трёх государственных телеканалах реклама фактически пропагандирует малодетный образ семьи, которая неспособна к воспроизводству населения. По нашим расчетам 97 % размещаемой на телеканалах рекламы – это образы семьи с одним или двумя детьми. Эталоном в сегодняшнем информационном контенте, продвигаемом частными и государственными телеканалами, является ущербная и неспособная к полноценному размножению семья.

Член комитета Государственной думы по охране здоровья Олег Куликов утверждает, что Россия смертельно больна: «За два десятилетия была разрушена практически вся социальная сфера.

Из-за спада рождаемости в 1990-е годы резко сократилось число женщин детородного возраста.

Наиболее высока рождаемость в республиках, находящихся на Северном Кавказе и в местах компактного проживания мусульманского населения. В большинстве остальных регионов число рождающихся детей сокращается. Думаю, что излечить страну и спасти её от смерти способна только смена власти».

Источник Источник

Реклама
 
 

Метки: , , , , ,

Дата в истории. 70 лет назад в газете «Правда» вышел знаменитый очерк про Зою Космодемьянскую


За столетнюю историю «Правды» на её страницах было много публикаций сильных или даже сильнейших по впечатлению на читателя. Но и среди них этот очерк, вышедший 70 лет назад, занимает особое место. Помню, какое потрясение пережил я, сельский мальчишка на Рязанщине, прочитав в правдинском номере от 27 января 1942 года журналистский рассказ о героической гибели в подмосковной деревне Петрищево комсомолки-партизанки, назвавшей себя гитлеровцам на допросе Татьяной. Очерк тоже получил это имя — «Таня». А вскоре, 18 февраля того же 1942-го, в «Правде» появился очерк «Кто была Таня». Из него вся страна, весь мир узнали настоящее имя героини — Зоя Космодемьянская, школьница из Москвы. Под обоими очерками была одна подпись: П. Лидов.

Как брат по духу своей героини

Конечно, 70 лет назад, впервые прочитав эту фамилию, я и помыслить не мог, что когда-нибудь посчастливится мне работать в его газете. Что буду листать в отделе кадров «Правды» личное дело Петра Александровича Лидова, беседовать с его вдовой, тоже много лет проработавшей в этой газете, и с дочерью Светланой, бережно хранящей память об отце. А ещё — изучать его письма, дневники, записные книжки, воспоминания товарищей по работе и военной службе.
Это я к тому, что мой рассказ о замечательном журналисте-правдисте Петре Лидове будет строго документальным. Рассказать же о нём, по-моему, просто необходимо для новых поколений наших читателей: такие люди заслужили жизнью своей, чтобы их знали и помнили.
…Годом рождения его значится 1906-й, местом рождения — Харьков. Но родителей своих он не знал. В автобиографии пишет: «Воспитывался первое время в приюте в Харькове и в колонии для подкидышей в
с. Липцы Харьковской губернии. Из колонии был взят на воспитание и усыновлён профессором химии Харьковского технологического института А. П. Лидовым».
Вот каким образом он получил фамилию и отчество.
В семье профессора и его жены-врача, у которых недавно умер свой ребенок, его очень любили. Однако в 1919-м приёмный отец умирает, и мальчику приходится идти на работы по найму — на спичечную фабрику, на телефонную станцию технологического института, а с 1920 года он — курьер в Харьковском губкоме партии. Здесь вступил в комсомол, и здесь же произошло ещё одно, не менее важное для дальнейшей его жизни событие.
Об этом событии в официальных автобиографиях он не упоминает, но жене своей рассказывал не раз: в 1920-м Петя Лидов написал и напечатал первую свою газетную заметку. В Харьков прилетел самолёт, который он увидел впервые в жизни, и нахлынувшее чувство восторга четырнадцатилетний подросток излил на бумаге.
Это стало знаком призвания. Были затем учёба в школе, комсомольская работа, служба в Красной Армии (всё так типично для его поколения!), однако газета притягивала больше всего. И вот в мае 1925-го на I губернском съезде рабселькоров он был рекомендован — выдвинут, как тогда говорили,— на работу в партийном отделе газеты «Харьковский пролетарий».
Когда пишешь о журналисте, заранее зная, чем из опубликованного он в первую очередь для нас интересен, мысленно как-то само собой сопоставляешь его жизнь и поступки, его внутренний мир с жизнью, поступками и внутренним миром той, которую он восславил.
Самое большое моё открытие и, не скрою, величайшая радость — что автор в данном случае достоин своей героини. Он по возрасту мог быть её старшим братом, но главное, оказывается, он брат её по духу.
Что роднит? Чувство долга. Горячая вера в идеалы, во имя которых идёт борьба. Любовь к Родине и готовность отдать за неё свою жизнь. Да вообще, я бы сказал, та нравственная цельность и красота, что свойственны Зое, открываются и в нём, Петре Лидове, чем больше этого человека узнаёшь.
А вся предвоенная его жизнь кажется подготовкой к главным, военным трудам, как вся короткая жизнь Зои по сути была подготовкой к её подвигу.
Если говорить о стороне личной, то и знакомство с рабфаковкой Галей Олейник на дне рождения её подруги в конце 1930-го, а затем женитьба на ней неотделимы от основной жизненной линии. Когда будущая жена первый раз его увидела, то назвала мысленно — солдат: был он в форме и по-солдатски подтянут, потому что служил в красноармейских газетах. А Галя с десяти лет — круглая сирота: отец погиб в Гражданскую, мать умерла, и все шестеро малых, из которых она была старшая, попадают в детский дом.
Впереди же назревала ещё одна война. Великая и грозная, где будет решаться судьба Родины.
— Он мне часто на ушко говорил: будет война,— вспоминала в разговорах со мной Галина Яковлевна Лидова.
Переехав в 1932-м в Москву, оба работают на оборонном заводе. Она — контролёром ОТК, он — в редакции многотиражной газеты. Затем становится редактором знаменитой «Мартеновки» на «Серпе и молоте», откуда летом 1937-го Московский комитет партии направляет его в «Правду».
О сформировавшемся к тому времени внутреннем стержне коммуниста Петра Лидова больше многословных характеристик может сказать один эпизод, зафиксированный в его личном деле. Работая на заводе № 24, он выступает в защиту человека, исключённого по чистке из партии. Судя по всему, выступает он один, за что местная парторганизация объявляет ему выговор.
Подробностей в деле нет, однако Лидов, видимо, не смирился, убеждённый в своей правоте. И через полгода человек этот, по фамилии Михайлов, был в партии восстановлен, а выговор с Лидова снят.

И вот началась война

Война застаёт всю их семью в Минске. Тремя месяцами раньше Пётр Александрович утверждён собственным корреспондентом «Правды» по Белорусской ССР, а 7 июня, после окончания занятий в школе, к нему приезжает жена вместе с обеими дочками. Старшая, Светлана, окончила второй класс. Младшей, Наташе, два года. Поселились пока в гостинице.
Почему канун рокового 22 июня запомнился многим особенно радостным и безмятежным? Пётр и Галина выбрались наконец в театр. Смотрели «В степях Украины», и спектакль им очень понравился. Долго потом гуляли по ночному Минску.
Утром разбудил резкий междугородный звонок. Редакция. Лидов разговаривает односложно: да, нет. Положив трубку, спрашивает жену:
— Где моя военная форма?
Она сразу всё поняла…
Лидов во время войны, военный корреспондент «Правды» Пётр Лидов, — тема настолько большая, что требует целой книги. Я смогу привести тут лишь некоторые штрихи.
Прежде всего надо сказать о его журналистской мобилизованности и активности. Первый свой военный материал он передал в редакцию уже 22 июня. И очень досадовал в дневнике, что появился этот материал на первой странице «Правды» только в номере за 24-е, а не за 23-е. Рвался в Брест, но туда его не пустили.
А потом… «Он вёл потом своеобразный дневник на страницах «Правды»,— вспоминает его товарищ по редакции Александр Дунаевский.— Дневник битвы за Москву. Вёл регулярно, из номера в номер. А когда газета выходила «без Лидова», в редакции раздавались телефонные звонки: «Что с Лидовым?», «Не ранен ли военкор Пётр Лидов?»
Ну а в каких условиях ему приходилось действовать и как он действовал, расскажет хотя бы такой эпизод из воспоминаний ещё одного правдиста — Оскара Курганова:
«Мне доводилось не раз наблюдать за Лидовым в период его работы под Смоленском в 1941 году. Мы как-то получили телеграмму от редакции: «Написать о лётчиках». Аэродром под Смоленском был в те дни, пожалуй, самым опасным местом на фронте. Лидов всё же поехал туда. Машину не пропускали на аэродром, так как только что закончился налёт вражеской авиации, а к аэродрому пробивались всё новые «юнкерсы». Лидов пошёл пешком. Потом он мне говорил, что этот день показался ему необычайно длинным. В момент, когда Лидов беседовал с лётчиками, снова началась бомбёжка аэродрома. Наши лётчики взлетели в воздух на своих «ишаках», как называли тогда на фронте истребитель «И-16». Лидов остался один на аэродроме. Он лёг на землю, которая сотрясалась от гула взрывов. После, когда всё стихло, он хотел идти к командному пункту, но, должно быть, силы покидали его. Он сел на траву и так сидел минут десять. Потом он встал, взглянул на часы и сказал:
— Надо торопиться в Смоленск — мы не успеем сегодня передать…
Приехав в Смоленск, мы не могли связаться с Москвой — город в эти минуты подвергся налёту немецкой авиации. Мы оказались в это время в городском саду, где увидели щель. Там, сидя на корточках, Лидов написал часть нашей корреспонденции о лётчиках. Потом, когда взрывы немного стихли, он побежал к телефону…»
Конечно, условия работы у всех военных корреспондентов были не сахарные. «Но всегда,— написал О. Курганов,— выделяется кто-то один — то ли своей смелостью, то ли своей осмотрительностью, то ли умением быстро ориентироваться в обстановке. И тогда этот человек становится неофициальным главой журналистского корпуса. Таким главой был у нас на Западном фронте Лидов».
Не случайно в августе 1941-го именно он летит на месте стрелка-радиста в одном из наших бомбардировщиков дальнего действия, чтобы бомбить фашистские города. И вскоре в «Правде» появляется большая его корреспонденция о дерзком полёте в логово врага.
А некоторое время спустя, тоже не случайно, конечно, он летит к партизанам Белоруссии, совершив затем отчаянно смелый поход в захваченный немцами Минск. Можно представить изумление фашистов, прочитавших в «Правде» очерк «В оккупированном Минске» за подписью Петра Лидова. Сохранилось свидетельство, что один из гитлеровских главарей заявил тогда:
— Не так уж прочно здесь сидим мы, если корреспонденты большевистской «Правды» могут ходить по оккупированному городу, хотя мы думаем, что вырубили большевизм в Белоруссии под корень.
Лидов побывал, кажется, во всех самых трудных и опасных, самых судьбоносных местах войны. Он писал свои очерки, корреспонденции, заметки из Сталинграда и с Курской дуги, с берегов Северского Донца и Днепра, из Чехословацкого корпуса Людвика Свободы, у которого первым из советских журналистов он взял интервью и который позднее скажет о нём: «Пётр Лидов был прекрасный и мужественный человек, воодушевлённый и страстный журналист. Перо в его руках было острым оружием…»

Ценой собственной жизни

Лидов и «Таня», Лидов и Зоя — тоже огромная тема. Тоже на книгу! Выскажу и попробую обосновать здесь только одну мысль, которую считаю принципиально важной.
Мысль эта состоит из двух частей. Во-первых, Лидов не мог не написать то, что он написал. Во-вторых, написать о Зое так он смог потому, что сам был такой.
Известно, где и при каких обстоятельствах Лидов впервые услышал о происшедшем в Петрищеве. Это было в чудом уцелевшей придорожной избе, недалеко от только что освобождённого нашими войсками Можайска, куда он направлялся. Остановившись тут на ночёвку, он случайно услышал рассказ старика об отважной юной партизанке, которую повесили немцы.
— Её вешали, а она речь говорила! — несколько раз повторил старик.
Вот что особенно потрясло Лидова. Какая же это должна быть девушка, что за человек?! И хотя утром следующего дня ему передали редакционное задание — срочно побывать в деревне Пушкино, он, выполнив то, что требовалось, устремился в Петрищево.
Он всем существом своим понял: надо обязательно туда ехать и надо будет обязательно писать!
А как Лидов там работал, как написал… Об этом есть немалая литература, и короткий его газетный очерк разобран, что называется, по косточкам. Мне же хочется сказать не о мастерстве журналиста, которое несомненно, а о душе человека. Потому что знаю: при любом, пусть даже ещё более высоком мастерстве не родилось бы Слово столь искренней силы, не будь у автора этой чуткой и отзывчивой, чистой и доброй, этой редкостно красивой души!
Чтобы полнее ощутить её, надо прочитать письма Лидова к жене и дочерям, оказавшимся в далёком Чернолучье под Омском,— письма, проникнутые удивительной нежностью: «Ваш любящий до конца жизни отец».
Надо прочитать лидовские дневники самых страшных военных месяцев. Где, например, среди мыслей о начавшемся немецком наступлении на Вязьму и о положении обречённого города, который они вынуждены покидать, вас пронзит такая запись:
«Думал о судьбе знакомых мне ни в чём не повинных, мирных, хороших людей, о судьбе 12-летней Вали — нашей соседки. Её отец — на фронте, мать — на девятом месяце. Валя — умница, хорошая, воспитанная девочка. Когда я сказал ей: «Ничего, Валя, выживем», она ответила: «Выживем, да не все». Я улыбался ей, но знал, что она-то, наверное, и не выживет. Зная историю Минска, Смоленска и Гомеля, можно было предвидеть и трагедию Вязьмы».
Это он записал 2 октября 41-го. А 6 октября: «Вязьма накануне вечером эвакуирована — учреждениям было предложено покинуть город в 15 минут. (Валя, где ты? Где-нибудь на морозной дороге, среди ночи в поле с беременной матерью бредёшь на восток…)».
У него множество неотложных забот, со всех сторон — удары на его голову, но… он помнит о Вале!
Наверное, вспомнил её и тогда, когда стоял в Петрищеве над разрытой могилой, видя, что повесили немцы… совсем ещё девочку. Всего лет на шесть старше той Вали, да и его Светлана ненамного моложе…
Когда душа всё это вмещает и на всё откликается, только тогда может быть написана «Таня». Так, как она написана.
А начиная работу над вторым очерком — «Кто была Таня» (уже стало известно, что это Зоя Космодемьянская), Лидов записал в дневнике следующее:
«Ещё там, в придорожной избе, слушая рассказ старика, хозяйка сказала: «Неужто всё это правда, неужто бывают такие?» Да, «такие» были, есть и будут. Я хочу рассказать в этом очерке, откуда берутся «такие». Я хочу показать, что не порыв чувств, а большая любовь к Родине, к своему народу помогла Зое совершить подвиг».
Он сумел в своём очерке это показать. И сделал ещё больше: ценой собственной жизни доказал, что такие у нас есть и будут.
Вместе с другом Сергеем Струнниковым, военным фотокорреспондентом «Правды», сделавшим потрясающий снимок истерзанной «Тани», он погибнет при исполнении служебных обязанностей 22 июня 1944 года. Ровно три года спустя после начала войны и меньше чем за год до нашей Победы.
Его публикации о Зое Космодемьянской нашли отзвук в сердцах советских людей, и она живёт в памяти народа и сегодня. Рассказы очевидцев, жителей деревни, вызывают потрясение и восхищение мужеством, невероятной силой духа совсем юной нашей соотечественницы.
— Мне не страшно умирать, товарищи, — успела сказать Зоя уже с петлёй на шее.— Это — счастье умереть за свой народ…
И ещё успела крикнуть громким и чистым голосом, обращаясь к стоящим вокруг местным жителям:
— Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь! С нами Сталин! Сталин придёт!..
На Руси испокон веку великомученики становились святыми. И она стала великомученицей. То есть в восприятии народа — истинно святой.

Виктор Кожемяко, по страницам газеты «Правда» Источник

 
 

Метки: , , ,

Эстонским эсесовцам пытаются присвоить статус борцов зв свободу


Немецкие СМИ обсуждают планы министра обороны Эстонии Марта Лаара присвоить ветеранам СС статус борцов за свободу. Войдя в образ жертвы, балтийские страны забыли о своей роли в Холокосте, считает Frankfurter Rundschau.Подразделения эстонского СС, которые попали во внимание прессы в связи с последними событиями, не запятнали свои руки в крови во время массового убийства евреев — они сражались преимущественно против советских войск. Однако добровольцы из местного населения в полувоенных формированиях и полиции помогали осуществлять депортации и расстрелы во всех трех балтийских государствах.

Едва ли в каком-нибудь другом регионе, захваченном нацистами, созданная ими машина смерти работала так эффективно, как в балтийских странах, пишет немецкая газета. В Латвии, например, было убито 95 процентов из 70 тысяч евреев. В официальных представлениях об истории, распространенных в балтийских государствах, участие в Холокосте едва ли играет какую-то роль. Позиция жертвы значительно удобнее. Она настолько удобна, что ее распространяют и на современные феномены: когда балтийские политики критикуют решения Евросоюза, они с удовольствием сравнивают его с СССР. Это тут же провоцирует ответную реакцию, историческая память сообщает о том, что нация находится в опасности.

Когда эстонцы и латвийцы воздают почести своим ветеранам СС как борцам с коммунизмом (отдельного литовского подразделения СС не существовало), это напоминает ситуацию, когда завсегдатай немецкого кабачка проворчит, что «во времена Адольфа» в стране, по крайней мере, не было безработных.

Однако ужасающую историю национал-социализма нельзя разделить на светлые и темные стороны — на строительство автобанов и Холокост. Тот, кто представляет балтийских эсесовцев в качестве патриотов, которые разве что носили не совсем политкорректную униформу, не извлек никаких уроков из истории, в которой очень редко встречается однозначно белое или однозначно черное, и все со всем взаимосвязано.

Дмитрий Вачедин, «Немецкая волна»

По материалам http://kprf.ru

 
 

Метки: , , , , , , ,

Юрий Белов: Эйфория и крах Франца Гальдера


Московская битва уже 70 лет как вошла в анналы всемирной истории. Победа в ней Красной Армии означала крах стратегии блицкрига — «молниеносной войны» против СССР. Авантюристичность её стала очевидной после провала наступления на Москву немецко-фашистских войск 15 ноября 1941 года. Осознавали ли это наиболее дальновидные профессионалы войны — военачальники третьего рейха? Да, осознавали, но ничего изменить не могли.

Генерал-нацист

Почему Гитлер и его генералы вели свои войска к заведомому их поражению под Москвой? Ответ на данный вопрос помогает получить «Военный дневник» Франца Гальдера — генерал-полковника, начальника генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии. Дневник был издан в СССР в 1971 году.
Гальдер — один из авторов военной стратегии блицкрига, плана «Барбаросса» («молниеносной войны» против СССР). Это он вместе с генералом Паулюсом разработал проект нанесения главных ударов вермахта по трем направлениям: Ленинград, Москва, Киев. Будучи потомственным германским милитаристом и активным участником подготовки захватнической войны против Советского Союза, Гальдер входил в узкий круг тех, с кем Гитлер общался почти ежедневно на протяжении ряда лет (1938—1942 гг.). Он начал вести свой дневник до нападения Германии на СССР и продолжал ежедневные записи в нём с 22 июня 1941 года по 24 сентября 1942 года — 460 дней войны.
«Военный дневник» генерала Гальдера — документальное свидетельство расистской агрессии германского фашизма. Жаждой этой агрессии была охвачена военная элита, вся без исключения. Столетиями она формировалась в тевтонском, прусском духе, нашедшем в фашизме своё наивысшее воплощение. Адольф Гитлер был своим человеком для немецких генералов. Нет ничего удивительного в том, что в «Военном дневнике» Франца Гальдера часто и с нескрываемым удовольствием приводятся высказывания его фюрера, в которых очевидна патологическая ненависть к России, Советскому государству. Вот записанные генералом слова Гитлера, сказанные им на совещании в Бергхофе 31 июля 1940 года: «Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим всё государство целиком». Данная цель была общей для Гитлера и его генералов.
Стоит остановиться на нерасторжимости военной и государственно-идеологической элиты в период гитлеровской диктатуры. Стоит потому, что в мемуарах немецких генералов этот факт не признаётся и вся вина за развязывание войны против СССР, равно как и за поражение в ней Германии, возлагается на Гитлера и его ближайшее окружение — Гесса, Геринга, Гиммлера, Геббельса… Генералы вермахта предстают в их мемуарах чуть ли не как простые исполнители воли фюрера. На самом деле они сыграли ничуть не меньшую роль в подготовке человеконенавистнической войны против Советского Союза, чем идеологи и политики германского фашизма. Они понимали и знали, что делали. Знали всю подноготную замысла гитлеровской агрессии.
Для военного руководства нацистской Германии взятие Москвы и Ленинграда имело не только военно-стратегическое значение, но и политическое — уничтожение Советского государства, а также и геополитическое — выход на магистральный путь к установлению мирового господства. Именно идею мирового господства (вожделенную в первую очередь для финансово-промышленного капитала) предложил Гитлер наследникам Шлиффена, Людендорфа, Гинденбурга. Её он представил в слегка закамуфлированном виде, как только стал рейхсканцлером. Об этом свидетельствует дошедшая до нас запись первого выступления Гитлера перед генералами.
«3 февраля 1933 г., Берлин. Высказывания рейхсканцлера Гитлера, изложенные перед главнокомандующими сухопутными войсками и военно-морскими силами во время посещения генерала пехоты барона Гаммерштейн-Эквода на его квартире. Цель всей политики в одном: снова завоевать политическое могущество… Строительство вермахта — важнейшая предпосылка для достижения цели… Как следует использовать политическое могущество, когда мы приобретем его? Возможно, отвоевывание новых рынков сбыта, возможно — и, пожалуй, это лучше — захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная германизация».
«Drang nach Osten!» — эти слова стали молитвой генералов вермахта. В «Военном дневнике» Гальдера отражено полное его согласие с расистскими устремлениями Гитлера. Генерал-нацист рассуждает в своих дневниковых записях о реализации бесчеловечных намерений с таким деловитым спокойствием, как если бы речь шла об эффективном управлении только что приобретенным новым поместьем. Читаем: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки. Это будет «народное бедствие», которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще».
«Военный дневник» генерала Гальдера содержит немало документальных свидетельств о решающей цели фашистской агрессии: уничтожение России — СССР как главное условие победы Германии во Второй мировой войне. Без ее достижения немыслимо было поставить Запад, весь мир на колени перед гитлеровским рейхом. Битва за Москву, таким образом, объективно приобретала всемирно-историческое значение, что отлично сознавали руководители вермахта.
13 сентября 1941 года, за 17 дней до первого наступления на столицу СССР, генерал Гальдер приводит в «Дневнике» выдержки из одобренной Гитлером Памятки верховного главнокомандования о стратегическом положении на Восточном фронте в конце марта 1941 года. В ней говорилось: «Разгром России является ближайшей и решающей целью войны, для достижения которой следует использовать все силы, не являющиеся необходимыми на других фронтах (выделено мною. — Ю.Б.). Поскольку эта цель не будет полностью достигнута в течение 1941 года, то продолжение восточной кампании в 1942 году должно стоять сейчас на первом месте в нашем планировании… Только после исключения России как военного фактора можно будет при возможной поддержке Франции (расчёт на надёжность Петэна. — Ю.Б.) и Испании начать в крупных масштабах войну против Англии на Средиземном море и в Атлантическом океане».
Обращает на себя внимание оговорка: «Поскольку эта цель не будет полностью достигнута в течение 1941 года…» Руководство вермахта осознавало, что план «Барбаросса» проваливается. Причиной тому служило неожиданное и невиданное доселе для немцев (армию Франции повергли в прах за полтора месяца!) сопротивление Красной Армии, всё чаще и чаще наносившей разящие контрудары по противнику. Чтобы спасти план «молниеносной войны» от полного провала, оставалось одно: взять Москву.
Историческое значение битвы за Москву, как никто другой, понимал Сталин. Именно поэтому он остался в столице, связав свою судьбу с судьбой её защитников. Именно поэтому принял нелегкое и мужественное решение провести парад войск на Красной площади 7 ноября 1941 года. Глубинное народное понимание значения Московской битвы для судьбы Отечества выразил политрук Клочков: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Огромная страна готова была к смертному бою.

Наступление любой ценой

Франц Гальдер — один из наиболее активных творцов плана «Барбаросса» — вложил в него свои немалые знания в области стратегии и тактики нанесения мощного молниеносного удара по противнику. План «Барбаросса» продумывался долго и тщательно. Длительно и скрытно готовилась к нападению на СССР гитлеровская Германия. Западные историки и военные мемуаристы пытаются всячески преуменьшить размах её подготовки к войне и представить нападение на Советскую страну чуть ли не плодом импровизации Гитлера. «Военный дневник»
Ф. Гальдера документально свидетельствует о чрезвычайной продуманности немецко-фашистской агрессии против Советского Союза. Да, план «Барбаросса» оказался авантюристичен с точки зрения рокового для германского фашизма посыла о якобы неспособности Советского государства выдержать внезапный удар страшной силы почти по всей линии его западной границы. Такого не выдержало бы ни одно государство мира. Но с точки зрения военного оперативного искусства (требующего прежде всего сосредоточения максимума вооруженных сил на главных направлениях удара, одновременного действия сухопутных сил, авиации и т.д.) план «Барбаросса» был разработан с высокой степенью мастерства.
Первые дни и недели войны были особенно тяжёлыми для нашей армии и народа. Внезапность (вероломство) вторжения и численное превосходство немецко-фашистских войск на избранных стратегических направлениях наступления позволили им быстро продвигаться вглубь нашей территории. Начальный период германской агрессии явился для Гальдера пиком его восторженного самодовольства: план «Барбаросса» вступил в действие! События развивались в соответствии с расчетами генерала. Записи «Военного дневника» первых дней войны часто начинаются словами: «Войска продвигаются в соответствии с планом», «Всё идет так, как мы предполагали». «Нет никаких оснований, — пишет Гальдер, — для внесения каких-либо изменений в план операции. Главному командованию сухопутных войск не приходится даже отдавать каких-либо дополнительных распоряжений».
Генерал, не скрывая удовольствия, отмечает, что взятие Вильнюса и Каунаса 24 июня произошло именно в тот самый день, когда эти города были заняты войсками Наполеона в 1812 году. Он уверен, что и Смоленск будет взят столь же быстро, как это удалось Наполеону. Военный гений фюрера (читайте в подтексте: и его, Гальдера) равен гению великого полководца! Путь на Москву открыт, полагает генерал. Осталось только взять Смоленск. «Фюрер считает, — пишет Гальдер 30 июня 1941 года, — что в случае достижения Смоленска в середине июля пехотные соединения смогут занять Москву только в августе». Небольшая досада: «только»… Но генерал не придает ей никакого значения. Он в эйфории. Он окрылен успехами: разработанный им план «молниеносной войны» полностью оправдывается! Быстротечный характер военных действий на Западе заявил о себе и в России! Стратегия блицкрига верна! Разница, по сравнению с войной на Западном фронте, как считал Гальдер, будет состоять лишь в сроках завершения военных действий: если для овладения Францией потребовалось полтора месяца, то для оккупации СССР нужны два-три.
Он был настолько уверен в скором окончании войны с Советским Союзом, что уже в первых числах июля 1941 года изложил в «Дневнике» соображения относительно дальнейшего плана завоевательных действий Германии. Будучи убежден, что СССР уже не представляет опасности в военном отношении, предлагал перенести завоевательные усилия на экономическое подавление нашей страны: «Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские ресурсы, создать новые вооруженные силы. Как только война на Востоке перейдет из фазы разгрома вооруженных сил противника в фазу экономического подавления противника, на первый план снова выступят дальнейшие задачи войны против Англии».
Написано это было 3 июля 1941 года. Шел 12-й день войны… Как видим, Гальдер отдавал должное индустриальной мощи Советского Союза, его богатым людским ресурсам. Брал он в расчет и огромность территории нашей страны, и, не в последнюю очередь, сопротивление Красной Армии. Увы, мысль о том, что ничего этого не учитывало военно-политическое руководство фашистской Германии, высказывалась не только в западной, но (бывало) и в советской литературе о войне. Ещё как учитывало!.. «Не будет преувеличением сказать, — писал Гальдер, — что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она ещё не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы ещё в течение многих недель».

Откуда такая уверенность генерала в том, что Россия повержена за 14 дней? Она происходила из опыта скоротечности войны на Западе, где война была войной армий, но не народа. Где, иными словами, она не стала Отечественной войной. Эта уверенность проистекала также из незнания народа и страны, против которых Германия развязала войну. Незнания и, соответственно, непонимания сущности советского строя как строя, социалистически преобразившего страну и народ и отвечающего коренным жизненным интересам последнего. Что и дало то единство армии и народа, которого не могло быть в странах буржуазного Запада. Именно это единство породило массовый советский патриотизм и героизм.
Гальдер предлагал «забрать у противника его промышленные районы». Ему в голову не могло прийти, что фабрики и заводы из районов, оказавшихся в зоне военных действий, будут перебазированы далеко на Урал, в Сибирь. И не только оборудование, но и миллионы квалифицированных производственных кадров (факт, не имеющий аналога в мировой истории). Ничего не вышло с экономическим подавлением СССР. Ничего из гигантской мощи советской индустрии не досталось фашистской Германии: промышленное оборудование, которое не успевали вывезти из зоны войны, уничтожалось перед приходом немцев. Было такое на Западе? Да ничего подобного! Вся промышленность Европы, покоренной гитлеровским рейхом, работала на вермахт.
Ни Гитлер, ни Гальдер, никто из фашистской политической и военной элиты не мог допустить мысли, что с первых дней войны в СССР возникнет массовое партизанское движение (оно оттянет на себя более 10% немецких войск), что героическая работа советских людей в тылу даст Красной Армии новейшую военную технику, которая качественно и количественно превзойдет технику противника. Что, наконец, ВКП(б) как сражающаяся партия выступит мобилизующей силой народа, а её вождь Сталин станет символом веры в победу над врагом, стратегом Победы. Вспомним ещё ведущую роль и единство русского народа, вспомним дружбу народов СССР в годы войны. Ни того, ни другого не должно было быть по расчетам идеологов гитлеровского рейха.
Всё сказанное явилось залогом победы Красной Армии в Московской битве. Казалось, всё тогда висело на волоске. Но почему волосок не порвался, понять можно было много позже — после По-беды 1945 года. Генералу Гальдеру не дано было осознать причины поражения немцев под Москвой, он был человеком другого мира: мыслил категориями завоевателя-нациста. Правда, редкие проблески отрезвления появились у него после Смоленского сражения. Тогда в его дневнике признавалось: «Совсем другой противник, поэтому — совсем другой опыт», «Первый серьезный противник», «До начала Смоленского сражения операция развивалась в соответ-ствии с планами, затем развитие замедлилось».

Разгром

Уже после взятия Смоленска главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Браухич на совещании подчинённых ему генералов вынужден был заявить: «Непрекращающаяся война действует людям на нервы. Поэтому понятна повышенная чувствительность. Но она должна иметь свои границы! Общее должно быть выше личного. Если это не получается, то какой бы ни был заслуженный военачальник, он должен уйти на отдых». Данный примечательный факт приведен в дневнике на 34-й день войны. До первого наступления на Москву оставалось ещё 67 дней, а нервы у немцев, как говорится, были уже ни к черту. Сопротивление Красной Армии нарастало.
Враг подошёл к Москве, имея превосходство в живой силе и технике, но был сильно измотан, нёс большие потери. 30 сентября 1941 года началось наступление вермахта на столицу, которое в конечном итоге провалилось. Провалилось и наступление, начатое 15 ноября. После него среди фронтовых военачальников появляется тревожная мысль: а не слишком ли дорогую цену приходится платить, наступая на Москву? В воздухе витал вопрос: а не придется ли зимовать в подмосковных снегах? В «Военном дневнике» Ф. Гальдера представлен процесс нарастания тревоги немецких генералов за исход Московской битвы. Поначалу эта тревога высказывалась осторожно. «Фельдмаршал фон Бок, — пишет Гальдер 18 ноября 1941 года, — как и мы, считает, что в настоящий момент обе стороны напрягают свои последние силы и что верх возьмет тот, кто проявит большее упорство».
Тот же Бок — командующий группой армий «Центр», наступающих на Москву, 29 ноября в разговоре с Гальдером высказывается уже куда определеннее: «Если развёрнутое сейчас наступление на Москву не будет иметь успеха на севере, Москва станет новым Верденом». Ещё более определенно выразил своё мнение начальник оперативного отдела группы армий «Центр» подполковник Тресков: «Нам нечего больше выжидать. Мы можем смело отдавать приказы на переход к зиме. Эти приказы должны содержать основные указания по ведению боевых действий и организации снабжения армии в зимних условиях. Следовательно, план наступления на Москву в этом году отпадает».
И что же Гальдер — внял он голосу разума? Ничуть. Того же 29 ноября 1941 года в его «Дневнике» записано: «Высшее командование считает необходимым продолжать наступление, несмотря на опасность полного истощения войск. Я заявил, что эта точка зрения совпадает с мнением ОКХ (ОКХ — главное командование сухопутных войск. — Ю.Б.)». Гальдер, как и Гитлер, готов был спасать план «Барбаросса» любой ценой, прекрасно понимая, что крах этого плана может привести к краху всей восточной кампании.
30 ноября 1941 года генерал фиксирует потери на советско-германском фронте с 22 июня по 26 ноября 1941 года. Они огромны. Общие потери войск — 743112 человек, то есть 23,12% средней общей численности войск Восточного фронта (3,2 млн. человек). Некомплект на фронте — 340000 человек. Автопарк имеет не более 50% исправных машин. Логика здравого смысла подсказывает необходимость перехода к обороне. Но вопреки логике, Гальдер 1 декабря в разговоре с фон Боком подчеркнул: «Нас также беспокоит повышенный расход сил. Однако нужно попытаться разбить противника, бросив в бой все силы до последнего». Что это — фанатизм? Нет, безысходность. Как и Гитлер, Гальдер готов был идти ва-банк: или во что бы то ни стало победить под Москвой и взять русскую столицу, или пустить под откос годами разрабатываемую доктрину блицкрига и оказаться перед неизбежностью войны со многими неизвестными, к которой Германия не готовилась. Вермахт ещё был очень силён, но противник становился всё грознее и страшнее для него.
5 декабря 1941 года Гальдер пишет: «Фон Бок сообщает: силы иссякли. 4-я танковая группа завтра уже не сможет наступать. Завтра он сообщит, есть ли необходимость отвести войска. Главком сообщил о своём решении уйти в отставку».
А 6 декабря началось контрнаступление советских войск под Москвой, завершившееся разгромом гитлеровской армии. Этого контрнаступления не ожидали главари вермахта и его верховный главнокомандующий. Разгром был полный, о нём узнал весь мир. Гитлер не желал признавать поражения. 6 декабря 1941 года в дневниковой записи Гальдера приводится успокоительное высказывание фюрера: «Русские нигде не отойдут сами. Мы также не можем себе этого позволить. Принципиально нет никаких сомнений и колебаний в отношении сокращения линии фронта». Итак, всего лишь «сокращение линии фронта», а не поражение. Гальдер, следуя «сдержанной» оценке Гитлером положения немецких войск под Москвой, 7 декабря делает в «Дневнике» запись призрачно-обнадёживающего характера: «Противник совершил прорыв с севера на Клин. В районе восточнее Калинина противник также на ряде участков вклинился в наш фронт, но эти вклинения пока удалось локализовать».
Однако разгром немецко-фашистских войск был столь велик, что Гитлеру пришлось 20 декабря 1941 года (о чём сказано в «Дневнике») объявить приказом строжайшее выполнение следующих задач: «1. Держать оборону и сражаться до последнего», «2. При этом добиваться выигрыша во времени», «3. Использовать энергичных офицеров… для сбора военнослужащих, отколовшихся от своих частей, и отправки их на передовую», «4. Все имеющиеся в распоряжении части, находящиеся на родине и на Западе, направить на Восточный фронт», «5. У пленных и местных жителей безоговорочно отбирать зимнюю одежду. Оставляемые селения сжигать» (выделено мною. — Ю.Б.), «6. Истребительные отряды для борьбы с партизанами обеспечить на родине хорошим зимним обмундированием».
Эти задачи были поставлены в первую очередь перед сухопутными войсками. Начальнику штаба данных войск генерал-полковнику Гальдеру недолго оставалось заниматься их решением. После поражения вермахта под Москвой по приказу Гитлера началась чистка генералитета. Фюреру нужны были жертвы, чтобы сохранить в зомбированном сознании немцев свой образ величайшего стратега. С февраля по октябрь 1942 года по его приказу были уволены из армии 185 генералов. Среди них — Браухич, Бок и Гальдер. Последняя запись «Военного дневника», датированная 24 сентября 1942 года, заканчивается словами: «После дневного доклада — отставка, переданная фюрером (мои нервы истощены, да и он свои поистрепал; мы должны расстаться…)»
Как всё чуть ли не по-семейному: нервы всему виной… Ещё 14 июля 1942 года, когда исполнилось сорок лет службы Гальдера в армии, фюрер пригласил его на чашку чая и вручил свой портрет в серебряной рамке с собственной надписью. Трогательная немецкая сентиментальность. И вот…
Отставка Гальдера — не личный конфликт Гитлера с начальником генштаба сухопутных войск. Причина отставки — провал плана «Барбаросса». Блестящий образец прусской военной науки разбился о мужество, героизм и стойкость советского солдата — от рядового до Верховного Главнокомандующего. Именно он, советский солдат, «развеял миф» (по словам Сталина) о непобедимости гитлеровской армии, нанёс ей первое крупное поражение во Второй мировой войне. Именно он похоронил под Москвой план «Барбаросса». Об этой причине своего краха генерал Гальдер никогда не думал.
Его крах стал лишь одним из олицетворений будущего краха всей фашистской Германии. Генералу Гальдеру еще повезло: ему не пришлось вести свой «Дневник» до 9 мая 1945 года.

По страницам газеты «Правда» http://www.gazeta-pravda.ru, Юрий Белов

По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на Декабрь 9, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , ,

Малоизвестные страницы истории. Как разгромили немцев под Москвой


Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества. Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

«Поворотный пункт» войны

Многие немецкие генералы, указывал Ширер, «считали, что, если бы им была предоставлена свобода выбора и они отвели войска с позиций под Москвой, оказавшихся непригодными для обороны, они бы в значительной степени сохранили как личный состав, так и боевую технику, располагали бы более благоприятными условиями для перегруппировки и даже для контратак… И тем не менее впоследствии некоторые генералы неохотно признавали, что благодаря директиве Гитлера войска прекратили отход и сражались на каждом рубеже, тем самым, вероятно, избежав гибели среди снегов России».
Эту точку зрения лучше всего сформулировал генерал Блюментрит: «Фанатичный приказ Гитлера о том, что войска должны остановиться и сражаться на каждой позиции независимо от местности и неблагоприятных условий, несомненно, был правильным. Гитлер понял, что любое отступление через снежные заносы и покрытую льдом местность в течение нескольких дней приведет к развалу фронта». С этим соглашался генерал Типпельскирх: «Это было одним из крупных достижений Гитлера… Если бы началось отступление, оно могло превратиться в паническое бегство». Тогда в воздухе витал призрак бесславного отступления наполеоновской армии из Москвы в 1812 году.
О тягостном настрое в немецкой армии говорят записи Гальдера. «Очень тяжелый день», — не раз он повторял такие слова, описывая очередной прорыв советских войск. «30 декабря. Снова тяжелый день!.. Фюрер по телефону вел возбужденные переговоры с фон Клюге. Он отклонил ходатайство об отводе войск северного фланга 4-й армии». Гитлер приказал 3 января 1942 года: «Цепляться за каждый населенный пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего патрона, до последней гранаты — вот что требует от нас текущий момент». Перед этим, 20 декабря 1941 года, он отдал бесчеловечный приказ: «Населенные пункты — сжечь. У местного населения отобрать теплую одежду».
Гудериан впоследствии написал: «Наше наступление на Москву провалилось. Все жертвы и лишения наших храбрых солдат оказались напрасными. Мы потерпели серьезнейшее поражение». Блюментрит, занимавший пост начальника штаба 4-й армии, понял: «Это был поворотный пункт нашей Восточной кампании — надежды вывести Россию из войны в 1941 году провалились в самую последнюю минуту… Кампания в России, а особенно её поворотный пункт — Московская битва, нанесла первый сильнейший удар по Германии как в политическом, так и военном отношениях. На Западе, то есть в нашем тылу, больше не могло быть и речи о столь необходимом нам мире с Англией».
Масштабы поражения измерялись не только этим. Гальдер это понял, хотя и несколько позднее. «Разбит миф о непобедимости немецкой армии, — писал он. — С наступлением лета немецкая армия добьется в России новых побед, но это уже не восстановит миф о ее непобедимости. Поэтому 6 декабря 1941 года можно считать поворотным моментом в краткой истории Третьего рейха, причем одним из самых роковых моментов». А Д. Фуллер заключил, что после поражения под Москвой «германская армия так и не вернула утраченную энергию, а в глазах всего мира она лишилась ореола непобедимой армии».

Несостоявшиеся победители о поражении

Подчеркнем важную мысль в процитированном рассуждении Гудериана: после поражения под Москвой «не могло быть и речи о столь необходимом нам мире с Англией». Длительная война одновременно на востоке и на западе вела Германию к неминуемому краху. Это понимали и сам Гитлер, и его окружение.
Как же трактуют это поражение германской армии западные исследователи и немецкие генералы? Начальник оперативного руководства вермахта А. Иодль сказал на совещании в Мюнхене 7 ноября 1943 года: «Однако на Востоке стихийное бедствие зимы 1941 года властно воспрепятствовало даже самой сильной воле, заставив нас остановиться».
Фуллер рассудил: «С полным основанием можно считать, что не сопротивление русских, как бы велико оно ни было, и не влияние погоды на действия германской авиации, а грязь, в которой застрял германский транспорт за линией фронта, спасла Москву». В журнал боевых действий штаба группы армий «Центр» 19 октября записали: «В ночь с 18 на 19 октября на всём участке фронта группы армий прошли дожди. Состояние дорог настолько ухудшилось, что наступил тяжёлый кризис в снабжении войск продовольствием, боеприпасами и особенно горючим. Состояние дорог, условия погоды и местности в значительной мере задержали ход боевых операций».
Якобсен писал в таком же духе о немецком поражении под Москвой: «Начавшийся период распутицы замедлил быстрое продвижение группы армий «Центр»… Хотя советские историки и по сей день недооценивают это обстоятельство, оно явилось важным фактором последующей неудачи. Ведь наступление на Москву на несколько недель увязло в грязи, замедлилось». Но зарубежные историки и мемуаристы, указывая на раскисшие дороги как основной фактор неудач немецкой армии в октябре 1941 года, делают вид, что распутица никак не сказалась на действиях советских войск. Грязь и бездорожье очень мешали отступающим советским войскам выводить с собой орудия, автомашины, радиостанции. В докладе в штаб фронта командующий 16-й армией К. Рокоссовский сообщил: «Состояние дорог настолько плохое, что создаётся угроза невозможности вывести материальную часть артиллерии и всех типов машин».
4 ноября начались морозы, грязь исчезла. «Наступила русская зима, которая создала величайшие трудности для не подготовленных к таким природным условиям немецких войск». Неужели германский генштаб, разрабатывая план «Барбаросса», ничего не знал о том, что в России бывает зима, которая создаёт «величайшие трудности» как для чужих, так и для своих войск? Многие на Западе всё ещё не хотят признать очевидной истины: в самой основе германский план нападения на СССР был авантюристичен.
Третий том «Истории войн» характерен очевидным умалением решающей роли СССР в победе над Германией. Его составитель В. Подольников, преподнося недостоверные сведения, игнорировал советские исследования и даже западные труды, дающие более или менее объективную картину войны. К тому же он плохо знает то, о чем рассуждает. Он, например, пишет, что «советские войска достигли Дуная в Бухаресте (1 сентября)». Но Дунай течет в полусотне километров от столицы Румынии.
Перепевая оправдания гитлеровских генералов, авторы тома видят причины поражения немцев под Москвой в скверных дорогах и плохой погоде: «Осенние дожди превратили дороги в болото, а затем началась суровая русская зима». Кроме жуткой погоды и плохих дорог, виноват в провале германского наступления на Москву, конечно, Гитлер, помешавший мудрым и многоопытным немецким генералам завершить войну блистательной победой. Выносится за скобки то, что он не помешал им за две недели разгромить Польшу, за 44 дня — Францию. В Германии есть люди, которые считают Гитлера гением, в книге американца М. Лэннинга «100 великих полководцев» он стоит среди них под №14, расценивается выше, чем наши полководцы Пётр Великий, Суворов, Конев, Жуков.
Однако Резун-Суворов в книге «Самоубийство. Зачем Гитлер напал на Советский Союз?» (2000 год) обрисовал Гитлера и его генералов весьма недалекими, не понимающими основ военного искусства. Выходит, был крайне низкий уровень подготовки Красной Армии, очень глупы были её командиры, если, воюя с неумелым, тупым противником, оснащенным к тому же негодной техникой, наши войска терпели жестокие поражения и отступили далеко на восток — до Москвы и Сталинграда. Книга ставит задачу запутать читателя, породить в его душе хаос. Показывая нашего опасного врага в уничижительном плане, откровенно умаляя его силу, Резун избрал такой примитивный ракурс в освещении Великой Отечественной войны для того, чтобы обесценить великий подвиг советского народа, снизить в глазах читателей значение его немеркнущей победы над фашистской Германией.
А. Ерёменко справедливо осуждал «стремление оглупить Гитлера и его генштаб, имевшее хождение в нашей военно-исторической литературе»: «У Гитлера была масса просчетов. Вместе с тем надо признать, что многие из его решений с оперативной и подчас со стратегической точки зрения были верными. …Перед нами был сильный, искушенный в военной науке враг». Манштейн считал, что Гитлер «обладал какой-то интуицией» при решении оперативных вопросов. В 1940 году генералу «оставалось только удивляться тому, с какой быстротой он разобрался в точке зрения, которую группа армий отстаивала в течение вот уже нескольких месяцев».
Победы Красной Армии серьезно снизили моральный дух немцев. За время битвы под Москвой 62000 немецких солдат и офицеров были осуждены военными трибуналами за дезертирство и самовольное отступление. Солдат А. Реннеке писал 6 января 1942 года сестре Эльзе в Мюнхенберг: «Я весь в грязи, не брит. Вши на наших телах танцуют польку. Мы выглядим намного старше своих лет. А мне только 22 года». Унтер-офицер Георг Буркель 14 декабря 1941 года признавался: «Относительно русских мы сильно просчитались. Те, которые воюют с нами, не уступают нам ни в одном виде оружия, в некоторых даже превосходят нас».
Гитлер снял с занимаемых постов 35 высших военачальников. 17 декабря он назначил себя на пост главнокомандующего сухопутными войсками Германии.

Поклонники гитлеровских генералов

В романе «Генерал и его армия» Г. Владимов, по словам писателя-фронтовика В. Богомолова, изобразил «с наибольшей любовью и уважением» немецкого генерала Гудериана, войска которого осквернили Ясную Поляну — нашу национальную святыню: он якобы антигитлеровец, «нежный любящий супруг», «мудрый, гуманный, высоконравственный человек». Но это он судил немецких генералов, выступивших в 1944 году против Гитлера, он с восторгом писал о фюрере в «Воспоминаниях солдата»: «Гитлер — в высшей степени умный человек, он обладал исключительной памятью. Гитлер обладал необыкновенным ораторским талантом; он умел убеждать не только народные массы, но и образованных людей… Самым выдающимся его качеством была огромная сила воли, которая притягивала к нему людей. Эта сила воли проявлялась столь внушительно, что действовала на некоторых людей почти гипнотически».
Армия Гудериана оставила в 1941 году кровавый и разбойничий след на нашей земле. В Ясной Поляне были дрова, но немцы топили печи книгами. Владимов с умилением писал о нем: «как христианин он не мог поднять руки на безоружного», видимо, поверив в то, как Гудериан представил себя: «Сам я противник всякого убийства. Наша христианская религия даёт в этом отношении ясную заповедь». Гудериан в мемуарах «Воспоминания солдата» заявил, что он запретил в своей группе армий бесчинства в СССР, ибо грабежи и насилия подрывают воинскую дисциплину. На самом деле этот «гуманист» приказывал: «У военнопленных и местных жителей беспощадно отбирать зимнюю одежду. Все оставляемые пункты сжигать. Пленных не брать!»
В статье «Ясная Поляна в 1941 году: правда и пропаганда» Е. Константинова отрицала утверждения «советской пропаганды …о варварстве и бесчинствах» немецких оккупантов. Ну, устроили пожар в спальне Л.Н. Толстого, комнате С.А. Толстой и библиотеке, из 14 комнат бытового музея исчезли 93 мемориальных экспоната, 37 предметов из спальни Софьи Андреевны, из литературного музея захватчики утащили «книги, картины, скульптуры чисто идеологического содержания». Вырубили в Ясной Поляне 2143 дерева, устроили кладбище немецких солдат около могилы Л. Толстого, сожгли в окрестностях имения, деревни, амбулаторию, общежитие, Яснополянскую школу, построенную А.Л. Толстой и названную именем великого писателя. Ведь «война есть война». Хотелось бы заявить: абсурдно и безнравственно утверждать, будто в Ясной Поляне оккупанты «не посягнули ни на одну из самых дорогих русских святынь», «не совершали сознательного акта надругательства». Устроенные ими пожары и грабежи безоговорочно уличали их в очевидном вандализме.
Но Константинова не унимается: какие же ловкачи-де советские журналисты: уже 13 декабря 1941 года, через 4 дня после изгнания немцев из Ясной Поляны, «Комсомольская правда» начала печатать дневник М. Щёголевой «Черные дни Ясной Поляны», и в связи с этим Константинова бросает циничную ремарку: «Завидная оперативность». Для неё чужд героический настрой советского народа в военное время, ей непонятно, что люди жили по особым законам, которые требовали от газетчиков самого быстрого отклика на злободневные проблемы.
Вызывает недоумение то, как В. Мельников в книге «Их послал на смерть Жуков?» «скромно» трактует итоги Московской битвы: «Говорить о разгроме врага под Москвой, как это постоянно отмечается в нашей исторической литературе, не приходится. Когда речь идёт о разгроме — враг должен без оглядки бежать в панике… Происшедшее под Москвой можно квалифицировать как победу оперативного масштаба». Для сведения Мельникова приведем свидетельство одного из немецких вояк — Густава Вальтера: «Наше отступление от Тулы началось 14 декабря 1941 года. Связь между батальонами часто терялась, и каждый действовал самостоятельно. Начался беспорядок. Наш батальон несколько раз окружали. Часто мы отступали днём и ночью. Питание было плохое. Крайнее физическое напряжение и наши потери значительно ухудшили настроение солдат».
Наше наступление привело германскую армию к тяжкому стратегическому поражению. Она отступила от Москвы на 150—300 километров, в битве за советскую столицу она потеряла более 500000 человек, 1300 танков, 2500 орудий. Потери личного состава группы армий «Центр», действовавшей на Московском направлении, составили, по немецким данным, 772000 человек. К концу марта 1942 года в 16 танковых дивизиях, сражавшихся на Восточном фронте, осталось всего 140 боеспособных машин. В книге «Гриф секретности снят» отмечено, что в Московской оборонительной операции мы безвозвратно потеряли 514300 человек, а в контрнаступлении — 139586 человек. На РТР же 5 декабря 2001 года объявили: в Московской битве погибли более двух миллионов наших солдат и офицеров, а воевали они саблями XIX века, взятыми из музеев.

Значение битвы за Москву

А. Василевский подчеркивал: «Это была первая в Великую Отечественную крупная наступательная операция стратегического значения, в итоге которой ударные группировки врага под Москвой были разгромлены и отброшены к западу на 100, а в ряде мест и до 250 км. Непосредственная угроза Москве и всему Московскому промышленному району была ликвидирована, и контрнаступление под Москвой переросло в общее наступление советских войск на западном направлении. Под воздействием сокрушительных ударов план «Барбаросса» рухнул, а его основа — теория молниеносной войны — потерпела полный крах, заставив фашистское руководство перейти к ведению стратегии затяжной войны».
Особое значение имело то, что после краха блицкрига и пора-жения под Москвой Германия оказалась вынужденной перейти к стратегии губительной для нее затяжной войны. Впервые в войне у немецкой армии была вырвана инициатива. Правда, в середине 1942 года она снова захватила её, но в битве под Сталинградом потеряла окончательно. Германский генерал К. Рейнгардт в исследовании о битве под Москвой пришёл к выводу, что «несгибаемое упорство советского командования и его вооруженных сил, их умение использовать климатические условия, а также своевременная переброска резервов из восточных районов страны и создание новых формирований окончательно перечеркнули стратегические планы Гитлера».
А. Исаев в своей книге «Антисуворов. Десять мифов Второй мировой» пишет: «Разработчик «Барбароссы» Ф. Паулюс считал, что в Советском Союзе «большие людские резервы из-за недостатка в командных кадрах и материального снабжения не смогут быть полностью использованы». В случае войны, по мнению верховного командования германских сухопутных войск, Советский Союз мог в принципе отмобилизовать 11—12 млн. человек, однако нехватка командных кадров и техники не позволит ему сделать это. Реальной считалась мобилизация 6,2 млн. человек. Предполагалось, что СССР выставит 107 дивизий первой волны, 77 — второй и 25 — третьей, то есть всего — 209 дивизий.
По плану «Барбаросса» предстояло «разбить эти дивизии каскадом следовавших одна за другой операций на окружение». На самом деле в 1941 году были сформированы 336 дивизий — намного больше, чем предполагало встретить гитлеровское командование, начиная войну против СССР. А. Уткин установил: «С начала Великой Отечественной войны из внутренних округов было брошено 70 дивизий. В то же время в этих округах были сформированы еще 194 дивизии и 94 бригады».
Уже 11 августа 1941 года начальник немецкого генштаба Гальдер пришел к огорчительному выводу: «Общая обстановка всё очевиднее и яснее показывает, что колосс Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и в особенности на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину».
«Перманентная мобилизация, — отмечал А. Исаев, — оказалась весьма неприятным сюрпризом для немцев. Теперь для достижения успеха вермахту нужно было перемалывать советские дивизии быстрее, чем их формируют и восстанавливают. Задачей советской стороны было избегать крупных катастроф и постепенно накапливать резервы для перехвата стратегической инициативы… Был организован непрерывный конвейер восстановления существующих и формирования новых соединений. Противопоставить стратегии перманентной мобилизации немцы ничего не смогли». Это заключение было особенно верно для 1941—1942 годов.
В июне 1945 года Кейтель заявил, что после поражения немецких войск под Москвой он не представлял себе «военного решения» всей Восточной кампании. Гальдер назвал это поражение «катастрофой» и «началом трагедии на востоке». Блюментрит признал: «Московская битва принесла немецким войскам первое крупное поражение во Второй мировой войне. Это означало конец блицкрига, который обеспечил Гитлеру и его вооруженным силам такие выдающиеся победы в Польше, Франции и на Балканах. …Многие из наших руководителей сильно недооценили нового противника. После молниеносных побед в Польше, Норвегии, Франции и на Балканах Гитлер был убежден, что сможет разгромить Красную Армию так же легко, как своих прежних противников».
Английский военный историк А. Ситон в книге «Битва за Москву» (1980 год) подчеркивает, что это было «самое кровавое и жестокое сражение Второй мировой войны». Есть основания считать битву под Москвой началом коренного перелома в войне. В 1985 году на Международном научном симпозиуме в Штутгарте обсуждалась тема «Декабрь 1941 года — поворотный пункт войны». На нём американский ученый Ч. фон Лютишоу, «признавая роль битвы под Москвой, успех советских войск объяснял… вступлением США в войну против Японии». Но ведь ясно, что немецкий блицкриг провалился до японского нападения на США.
Адмирал Н. Кузнецов, вопреки распространенному мнению, не склонен был «битву под Москвой считать уже переломной», полагая, что она «создала известные предпосылки для перелома, но всё-таки переломными являются два сражения — под Сталинградом и Курская битва». В этой мысли есть свой несомненный резон, но вместе с тем следует иметь в виду огромное морально-психологическое значение победы под Москвой — и не только для советского народа. До этого фашистская Германия не знала поражений. Только Советский Союз смог остановить её победное шествие. Разгром под Москвой потряс сознание германских войск. Он показал, что немцы не всесильны, их можно бить и побеждать, на глазах всего мира был развеян миф об их непобедимости, который распространялся нацистской пропагандой. Всё это укрепило нашу уверенность в победе.

После Московской битвы

В конце лета 1941 года Гитлер одобрил Памятку ОКВ о стратегическом положении. 13 сентября Гальдер писал о её сути: поскольку разгром России не будет полностью достигнут «в течение 1941 года, продолжение Восточной кампании в 1942 году должно стоять сейчас на первом месте». Ширер предположил: «Гитлер …давно понял, что его замыслы завоевать Россию — не только в шесть месяцев, но и когда-либо — сорвались. В дневниковых записях от 19 ноября 1941 года генерал Гальдер излагает суть доклада фюрера перед группой офицеров из высшего командования. Хотя его армии находятся всего в нескольких милях от Москвы и всё ещё силятся захватить её, Гитлер оставил надежду разгромить Россию в этом году и все свои помыслы направил на достижение целей в следующем году». Гальдер записал вкратце идеи фюрера: «Задачи на будущий (1942) год. В первую очередь — Кавказ. Цель — выход к южной русской границе. Срок: март — апрель».
11 декабря Германия объявила войну США. Чем было обусловлено такое неожиданное решение? Гитлер хотел всему миру и немецкому народу показать, что поражение под Москвой не имеет серьезного военного значения, что Германия настолько сильна, что может бросить вызов даже США. Свою роль играло и то, что теперь немецкие подводные лодки могли топить и американские суда в любом месте земного шара. Но главное, пожалуй, другое. Германия этим объявлением войны хотела бы-стрее подтолкнуть Японию к нападению на СССР, показать, что у них общие враги, общие главные интересы, значит, они должны быть едиными в войне против них.
По Д. Наджафарову, найден документ о том, что «Сталин и Гитлер тайно встречались во Львове накануне Второй мировой войны». Этот «документ» — дезинформация, его подписал 17 октября 1939 года руководитель ФБР Дж. Эдгар Гувер.
Откровенный космополит режиссер М. Розовский 15 апреля 2007 года в телепрограмме В. Познера «Времена» отстаивал другую фальшивку — о том, что якобы по указанию Сталина наши разведчики 20 февраля 1942 года тайно встречались с представителями германского командования, обсуждали «вопросы установления сепаратного перемирия, а затем и сепаратного мира между СССР и гитлеровской Германией и даже совместной борьбы с мировым еврейством в лице США и Англии».
Эта ложь основательно разоблачена в книгах А. Мартиросяна «22 июня. Правда Генералиссимуса» и «Трагедия 22 июня: блицкриг или измена?! Правда Сталина».
К сожалению, В. Карпов в первой книге «Генералиссимус» тоже представил как подлинные документы ряд фальшивок. Первая — «Генеральное соглашение о сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-социалистской ра-бочей партии Германии» от 11 ноября 1938 года, вторая — «Предложения Германскому командованию», якобы подписанные Сталиным 19 февраля 1942 года, третья — некий рапорт первого заместителя народного комиссара внутренних дел СССР Меркулова Сталину от 27 февраля 1942 года.
В них вызывает подозрение уже то, что Сталин набросал свои «Предложения…» 19 февраля, а уже 20 февраля наши разведчики, получив их, встретились со своими «коллегами» в Мценске, оккупированном гитлеровцами. Переговоры шли 20—27 февраля, и уже 27 февраля сверхбыстрый Меркулов написал свой рапорт. И вот что важно: американский историк У. Ширер, работая над своей двухтомной книгой «Взлёт и падение третьего рейха», использовал секретные государственные архивы Германии, в том числе и архивы Национал-социалистской рабочей партии и тайной полиции Гиммлера. Ничего подобного об указанной выше встрече в Мценске он не сообщил.
Надо иметь в виду, что, как заявлял Президиум ЦК КПРФ 19 октября 2010 года, в современной информационной войне «в реализации неблаговидных целей используется вброс в архивные фонды России большого количества фальсифицированных и поддельных документов, искажающих роль Советского Союза и И.В. Сталина в истории ХХ века. Такого рода документы запускаются в научный оборот, используются в учебных пособиях, на их основе создаются художественные и документальные произведения».
К середине 1942 года утраченные мощности нашей военной промышленности — в крайне трудной обстановке — были восстановлены и даже превзойдены. Явственно проявилась устремленность к объединению возможностей военных и экономических сил СССР, США и Великобритании. В целом повысилась боеспособность советских войск.
Вместе с тем, по мысли Василевского, для нашего командования «время после победы под Москвой явилось периодом головокружения от успехов». В начале 1942 года Сталин, по утверждению Жукова, допустил стратегический просчет в оценке возможностей немцев. Он посчитал, что после поражения под Москвой они в растерянности, и потому надо «начать как можно быстрее общее наступление на всех фронтах, от Ладожского до Чёрного моря». Сталин рассуждал: если на каком-то направлении фронт не добьется успеха, то это всё равно будет сковывать врага, а «в это время результат будет на других участках». Но недостаток военных сил и весьма ограниченные материальные возможности не позволяли нашей армии успешно наступать тогда на всех фронтах. Не хватало даже снарядов и мин. На Западном фронте, вспоминал маршал, в период наступления «приходилось устанавливать норму расхода… боеприпасов — 1—2 выстрела на орудие в сутки».
Жуков говорил 13 августа 1966 года в редакции «Военно-исторического журнала»: «Мы вводили много дивизий, которые совершенно не были подготовлены, были плохо вооружены, приходили сегодня на фронт — завтра мы их толкали в бой». Эта практика не могла оправдать себя. Серьезных успехов наши войска не добились нигде, кроме Северо-Западного фронта, где они подошли к Великим Лукам. «За период зимнего наступления войска Западного фронта продвинулись всего лишь на 70—100 километров, однако несколько улучшили стратегическую обстановку на западном направлении». Предложение Жукова усилить фронт и продолжать там более мощное наступление Сталин не поддержал. Наоборот, во время контрнаступления вместо наращивания сил оттуда забрали 1-ю ударную армию и вывели её в резерв Ставки, а 30-ю армию передали Калининскому фронту. Впоследствии Жуков говорил, что, если бы дополнительные «силы и средства были брошены на западное направление… противник был бы смят, разгромлен и отброшен по крайней мере на линию Смоленска».

Дезинформация с помощью «Кремля»

15 марта 1942 года Гитлер заявил, что предстоящим летом русская армия будет полностью уничтожена. «Рузвельт и военные круги США, — пишет В. Силлопс, — не исключали того, что в летней кампании 1942 года Германии удастся нанести поражение Советскому Союзу». В июне 1942 года Рузвельт говорил министру Моргентау: «В целом ответ на вопрос: выиграем мы войну или проиграем — зависит от русских. Если русские смогут продержаться это лето и будут сковывать в боях три с половиной миллиона немцев, то мы определенно сможем одержать победу». Эта мысль о том, что победа во Второй мировой войне «зависит от русских», воспринималась как очевидная и Рузвельтом, и Черчиллем в 1941—1944 годах.
Генерал К. Цейтцлер писал, что летом 1942 года «Гитлер намеревался прежде всего захватить Сталинград и Кавказ. Осуществление этих намерений, безусловно, имело бы огромное значение. Если бы немецкая армия смогла форсировать Волгу в районе Сталинграда и таким образом перерезать основную русскую коммуникационную линию, идущую с севера на юг, и если бы кавказская нефть пошла на удовлетворение военных потребностей Германии, то обстановка на Востоке была бы кардинальным образом изменена и наши надежды на благоприятный исход войны намного возросли бы. Таков был ход мыслей Гитлера. Достигнув этих целей, он хотел через Кавказ или другим путем послать высокоподвижные соединения в Индию».
23 марта 1942 года советская разведка сообщила в ГКО о подготовке летнего немецкого наступления: «Главный удар будет нанесен на южном участке с задачей прорваться через Ростов к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда по направлению к Каспийскому морю». Высшее советское командование недооценило это важное для определения характера ведения военных действий в 1942 году заключение. К. Мерецков указал: «Ставка считала главной ареной будущих сражений летом 1942 года не юг, как ориентировала наша разведка, а центр, опасаясь нового наступления гитлеровцев на Москву».
Нашу Ставку бичуют за то, что она не воспользовалась полученными разведкой доподлинными сведениями о планах вермахта на летнюю кампанию 1942 года, а советские «полководцы спланировали и провели авантюрную Харьковскую операцию». Но Генштаб, как вспоминал А. Василевский, не поддерживал её, Сталин приказал считать её «внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться», что стало «чрезвычайно большим просчетом».
Юрий Александрович Василевский, сын маршала, писал о последствиях конфликта между Верховным и Генштабом при решении вопроса об освобождении Харькова в мае 1942 года:
«И. Сталин считал возможным развернуть крупные наступательные операции в начале лета. Его решимость поддерживали К. Ворошилов, командующий Юго-Западным фронтом С. Тимошенко и член Военного совета Н. Хрущёв. Однако Б. Шапошников, Г. Жуков и А. Василевский выразили несогласие с планом проведения наступательной операции на юго-западном направлении, считая, что пока не хватает сил для её проведения».
Василевский, верно оценивая складывающееся там опасное для советских войск положение, дважды предлагал остановить уже начавшееся харьковское наступление, но Сталин «не послушал его. Дело кончилось тем, что 19 мая противник окружил наши войска в Барвенковском выступе, и они понесли большие потери». Юго-Западный и Южный фронты в мае потеряли 277190 человек, из них безвозвратно — 170958. Эта крупная неудача — результат ошибочных решений со стороны командующих и штабных работников. Жуков видел главную причину нашего поражения в этой операции «в недооценке серьезной опасности, которую таило в себе юго-западное стратегическое направление, где не были сосредоточены необходимые резервы Ставки».
А. Василевский в книге «Дело всей жизни» признал, что ошибка нашего командования состояла в том, что «обоснованные данные нашей разведки о подготовке главного удара врага на юге не были учтены». Но тогда были и другие, казавшиеся достоверными сведения о том, что немцы решили вести главное наступление на Москву. Чтобы ввести в заблуждение нашу Ставку, они искусно дезинформировали её. Выполняя распоряжение Гитлера, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге и начальник штаба генерал Велером подписали 29 мая 1942 года ложный приказ «Кремль» о наступлении на Москву, который стал известен нашему командованию. Оно знало, что в центре немцы держали более 70 дивизий, московский регион имел важнейшее стратегическое, политическое и экономическое значение. По словам Г. Жукова, И. Сталин «больше всего опасался за Московское направление».

По страницам газеты «Правда» http://www.gazeta-pravda.ru, Александр Огнев, фронтовик, профессор, заслуженный деятель науки РФ

По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на Декабрь 9, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , , ,

Дата в истории. К 70-летию контрнаступления советской армии под Москвой


Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества.
Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

Отступать некуда: позади — столица

Гудериан рассуждал: «Захват Москвы для немцев в 1941 году был гораздо важнее, чем для Наполеона в 1812 году, потому что этот город уже не стоял на втором месте после Петербурга,.. а стал первым и главным городом Советского Союза,.. своего рода ключом ко всей советской системе». Германское руководство считало, что после взятия Москвы наши войска не смогут продолжать сопротивление. По словам начальника штаба 4-й армии генерала Г. Блюментрита, немцам в октябре 1941 года казалось, что «Москва вот-вот падет. В группе армий «Центр» все стали большими оптимистами. От фельдмаршала фон Бока до солдата все надеялись, что вскоре мы будем маршировать по улицам русской столицы. Гитлер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль».
Германские войска 30 ноября находились в 17 километрах от границы Москвы и в 27 километрах от Кремля. 2—3 декабря они заняли станцию Крюково, находящуюся в 22 километрах от Москвы, и дошли до станции Химки, расположенной в 16 километрах от нашей столицы. 30 ноября Гитлер на весь мир объявил о том, что с немецких наблюдательных пунктов можно в бинокль различить силуэты кремлевских башен. Но радужные ожидания немцев не сбылись, они не смогли захватить столь близкую от них Москву и победоносно завершить войну.
8 октября Государственный Комитет Обороны (ГКО) СССР принял решение об эвакуации авиазаводов Москвы и Московской области.
С 10 октября оборону Москвы возглавил Г.К. Жуков. А.Н. и Л.А. Мерцаловы в брошюре «Г.К. Жуков: новое прочтение или старый миф», вышедшей в 1995 году, утверждали, что «по своему образованию, общему кругозору» Тимошенко и Жуков «могли быть всего лишь рядовыми командирами». В таком случае невозможно объяснить: как же крайне недалекий и необразованный Жуков сумел разбить под Москвой великолепные немецкие войска, возглавляемые блестящими, очень образованными генералами?
12 октября ГКО решил строить третью оборонительную линию, которая полукругом опоясывала Москву в радиусе 15—18 километров. Было решено эвакуировать из Москвы ряд правительственных учреждений, дипломатический корпус, крупные оборонные заводы.
13 октября собрание актива Московской партийной организации постановило: «Мобилизовать всех коммунистов и комсомольцев, всех трудящихся Москвы на отпор немецко-фашистским захватчикам, на защиту Москвы, на организацию победы». В тот же день начали формировать 25 добровольческих батальонов.
14 октября митрополит Сергий обратился с воззванием к прихожанам: «Вторгшийся в наши пределы коварный и жестокий враг, по-видимому, напрягает все свои силы. Огнем и мечом проходит он нашу землю, грабя и разрушая наши сёла. Силен враг, но велик Бог Земли Русской».
14 октября была принята установка эвакуировать наркоматы и ведомства.
Начиная с 15 октября многие предприятия и учреждения стали переезжать на восток.
16 октября из столицы выехал Генштаб. От него была оставлена небольшая группа работников
(9 человек) во главе с А. Василевским.
17 октября по поручению ЦК ВКП(б) А. Щербаков, выступая по радио, заявил: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови. План гитлеровцев мы должны сорвать во что бы то ни стало».
С 20 октября по решению Государственного Комитета Обороны в столице и прилегающих к ней районах было введено осадное положение. П. Судоплатов в воспоминаниях «Разведка и Кремль» сообщил: «На тот случай, если немцам удастся захватить город, наша бригада заминировала в Москве ряд зданий… а также важные сооружения как в столице, так и вокруг неё».

Идейные битвы вокруг битвы за Москву

Ю. Походаев заявил, что «война была проиграна немцами 16 октября 1941 года, во второй половине дня». По его описанию, немцы подъехали «к какой-то» реке, где был солдат с маленькой пушкой, ему помогал мальчик, они стали стрелять в немцев, попали в бронемашину. Немцы скрылись. «Этот случай для немцев оказался роковым. Если бы они знали, что, кроме пушечки, одного солдата и паренька, до самой Москвы никого нет, они спокойно и свободно могли бы доехать до Сокола или Белорусского вокзала. А так что они могли подумать? Мост заминирован, берег в обороне, надо готовиться к штурму. Для этого требовалось два-три дня. За это время прямой доступ к городу перекрыли регулярные войска… Всего два дня промедления — и судьба войны была решена». Мальчиком был Походаев. Надо бы поставить ему величественный памятник, но где найти «какую-то» реку? К ней, как вытекает из статьи, подошла немецкая разведка, у врага там не было войск для наступления, и, конечно, не спас этот случай Москву, тем более не вершил он судьбу войны.
Доктора исторических наук А. Басов и Л. Гаврилов в статье «Столица-крепость» тоже объявили 16 октября 1941 года «решающим днем битвы за Москву в Великой Отечественной войне против немецко-фашистского нашествия»: тогда «ГКО решил начать немедленно эвакуацию из Москвы». В действительности это решение было принято раньше. Вызывают недоумение домыслы остепенённых историков: «Но народ, а вслед за ним и руководители партии и государства не выполнили этого постановления», им «пришлось возглавить работу по укреплению обороны города». В действительности эвакуация была проведена, а руководство страны ни на один день не уклонялось от работы по защите Москвы. Секретарь МК ВКП(б) В. Пронин в «Битве за Москву» сообщил: «За полтора месяца было эвакуировано на восток около 500 предприятий, фабрик и заводов, более миллиона рабочих, инженерных и научных работников, много учреждений, театров, музеев».
Топограф С. Голицын в «Записках беспогонника» писал о «панике, безумной и стихийной, внезапно охватившей Москву» 16—18 октября: «По Ярославскому, Горьковскому, меньше по Рязанскому шоссе ринулись обезумевшие толпы на машинах и просто пешком. Учреждения прекратили работу, архивы (в том числе и архив НКВД со всеми картотеками) жглись, в магазинах то выбрасывали на прилавки все запасы, то вешали на дверях замки. На иных заводах и в учреждениях выдавали зарплату за три месяца вперед, на других сокращали поголовно всех, кроме начальства».
Бывший управляющий делами СНК СССР Я. Чадаев вспоминал: «В это время нарастала кризисная обстановка. Подняли голову притаившиеся до сих пор подонки общества, державшие за пазухой камень против Советской власти. Дело дошло до того, что в один из дней на Лобном месте против Кремля устроился с винтовкой лазутчик и произвел несколько выстрелов по выезжавшей из Кремля автомашине. Стрелявший рассчитывал, что в машине ехал Микоян. Лазутчика, конечно, обезвредили». Поступали сообщения о грабежах квартир, магазинов, складов, о нарушениях общественного порядка. Для пресечения беспорядков были приняты решительные меры. Паника 16—17 октября «захватила лишь небольшие группы населения».
Были факты, когда «рабочие больших заводов и фабрик организовали охрану предприятий, не хотели эвакуироваться и требовали продолжать работу. Они первыми проявили уверенность в том, что фашисты не прорвутся в Москву», — писали Басов и Гаврилов. Вряд ли стоит напрасно искать, кто «первым» проявил такую уверенность. В. Кардин сообщал: «13—16 октября 12 тысяч москвичей добровольно вступили в коммунистические батальоны. Значительная часть волонтёров — «белобилетники»-студенты и беспартийная интеллигенция средних лет». Они были уверены в том, что «Москва не будет сдана». В. Пронин вспоминал, что, приступив к массовой эвакуации, Московский горком ВКП(б) и Московский Совет «недостаточно разъяснили её необходимость населению».
Патриотическая настроенность рабочих и уверенность в разгроме врага под Москвой были настолько сильны, что на ряде предприятий часть рабочих противилась выезду на восток. «16 октября… рабочие 2-го часового завода не выпускали со двора нагруженные оборудованием и материалами автомашины». Пронин приехал на завод, выяснилось: рабочие не знали, что эвакуация проводится по решению правительства. 17 октября толпа жителей не пропускала на шоссе Энтузиастов идущие из города на восток автомашины. Положение нормализовалось, когда жителям «разъяснили причины эвакуации, рассказали, что руководство остается на месте, что на подступах к столице строятся укрепления и никто сдавать Москву не собирается».
Не могу верить тому, что писал Ю. Нагибин в «Свете в конце туннеля»: «Вскоре подъем, испытанный оставшимся в Москве населением в связи со скорым приходом немцев и окончанием войны — никто же не сомневался, что за сдачей Москвы последует капитуляция, — изменился томлением и неуверенностью. Втихаря ругали Гитлера, расплескавшего весь наступательный пыл у стен Москвы… Многие оставшиеся в городе ждали немцев». В. Кардин утверждал, что при подходе немцев к Москве находились люди, которые «для новых хозяев составляли списки коммунистов, евреев, командирских семей». Немного было подобных предателей.
Г. Владимов бесстыдно лгал, будто Сталин в октябре 1941 года вёл себя как ведут «только дезертир и трус, когда Жуков возвращался к ночи с позиций, укладывал его спать на кушетку и самолично стягивал с него сапоги, не забыв спросить о себе — не отъехать ли ему в Куйбышев, куда всё правительство смылось». Между тем, по словам Жукова, именно Сталин «добивался почти невозможного в организации обороны Москвы». Кстати, В. Литов сообщил, что в архивных документах зафиксировано: «Жуков трижды предлагал сдать Москву и даже пытался перенести свой командный пункт к Белорусскому вокзалу. Сталин резко одернул полководца и приказал ему держаться до конца». Это весьма неожиданное сообщение (верное ли?) требует вдумчивого изучения.
Профессор-экономист Г. Попов, названный генерал-майором Б. Голышевым «ученым невеждой», в статье «Только правду, всю правду. К шестидесятилетию победы под Москвой», опубликованной в 2001 году в трёх номерах «Московского комсомольца», объявил, что инициатива создать народное ополчение возникла у московского руководства, а Сталин был якобы «не в восторге от этой идеи», думая: «Не создают ли в виде ополчения претенденты на новое правительство России вооруженную базу для себя?» По мысли Попова, эти формирования «со своими авторитетными формальными и неформальными лидерами, получив оружие, могли стать опасными»: Сталин якобы боялся, что Московский ГК ВКП(б) задумал-де отстранить его от власти. Эти фальсификации отечественной истории легко опровергнуть. Ещё 3 июля Сталин говорил: «Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение».
Г. Попов негодует, что «всё ополчение не остаётся в столице, сразу же уезжает из неё на рытье окопов» и «все грандиозные затраты человеческого труда и материалов оказались бесполезными». В «Истории Второй мировой войны» приведено донесение командира 5-го немецкого корпуса, который описывает события куда честнее профессора-либерала: «Используя хорошо оборудованные позиции (не ополченцы ли создали их? — А.О.)… и сильное минирование, 316-я русская дивизия… ведёт поразительно упорную борьбу».
В том, что ополченцы воевали, Попов видит не суровую необходимость, а желание погубить их. Он откровенно лжёт, утверждая, будто «армейское командование получило приказ при первом же поводе двинуть ополченцев подальше от Москвы и бросить их в первую же мясорубку». На самом деле сформированные ополченческие подразделения были отправлены на строившуюся в тылу Можайскую линию обороны, где они занимались боевой подготовкой и строили укрепления. В сентябре они были переформированы в обычные стрелковые дивизии, в бой пошли в декабре 1941 года — во время контрнаступления под Москвой.
Доктор военных наук Г. Кириленко писал о дивизиях ополченцев: «Многие из них в последующем награждены орденами Ленина, Суворова и Боевого Красного Знамени, а дивизия народного ополчения Киевского района Москвы стала даже 77-й гвардейской». По лживой версии Попова, Сталин не доверял тогда секретарю Московского горкома партии Щербакову. Но как тогда объяснить то, что он вскоре назначил А.С. Щербакова ещё и начальником Главного политического управления Красной Армии?

Поклонимся защитникам столицы

Когда враг угрожал Москве, когда страна была в опаснейшем положении, Алексей Толстой писал 7 ноября 1941 года в «Правде»: «За эти месяцы тяжелой, решающей борьбы мы всё глубже понимаем кровную связь с тобой, еще мучительнее любим тебя, Родина… Наша земля немало поглотила полчищ, наезжавших на неё насильников… Наша Родина ширилась и крепла, и никакая вражья сила не могла пошатнуть её. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так будет. Ничего, мы сдюжим!» В октябре 1941 года Илья Эренбург призывал: «Мы должны выстоять. Сейчас решается судьба России. Судьба всей нашей страны. Судьба каждого из нас. Судьба наших детей… Мы выстоим: мы крепче сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей. Мы знаем, за что стоим: за Россию, за Родину».
Политрук Василий Клочков, воевавший в составе 316-й стрелковой дивизии И. Панфилова, воскликнул в критическую минуту боя: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Кстати, эти замечательные слова, правдиво отражающие тогдашний настрой советских людей, «воссоздал» 28 ноября 1941 года А. Кривицкий в статье, опубликованной в газете «Красная звезда». 28 панфиловцев совершили беспримерный, ставший широко известным всей стране подвиг у разъезда Дубосеково, защищая столицу.

Н. Тихонов обратился к символическому образу Родины-матери, прославляя их подвиг:
Смотри, родная сторона,
Как бьются братьев
двадцать восемь!
Смерть удивленно
их уносит:
Таких не видела она.

Ю. Жук в книге «Неизвестные страницы битвы за Москву. Крах операции «Тайфун». Неизвестное об известном. Московская битва: факты и мифы» несколько по-иному рассказал о подвиге 28 героев-панфиловцев. Он указал, что в действительности в 4-й роте капитана Гундиловича перед боем было 130—140 человек. Первая атака фашистских войск была отбита, а во время второй немецкие танки разбили роту, в ней в живых осталось человек тридцать. Всем 28 панфиловцам присвоили звание Героя Советского Союза посмертно. Впоследствии выяснилось, что пятеро остались живыми. В их числе был и сержант Добробабин, попавший в плен к немцам и пошедший служить в немецкую вспомогательную полицию. После следствия и суда его лишили высокого звания.
В повести А. Бека «Волоколамское шоссе» (написана в 1943—1944 годах) изображен героизм защитников Москвы в 1941 году. В ней выведены реальные лица: командир 8-й гвардейской дивизии генерал Панфилов, главный герой повести командир батальона Баурджан Момыш-Улы, стойкий, суровый, непреклонный, с бурным темпераментом казах. В повести стал главным мотив воспитания настоящего воина. В ней показаны процесс формирования батальона как боевой единицы, массовый героизм панфиловцев в боях на подступах к Москве. Автор основное внимание уделяет переживаниям, психологии бойца во время боевых операций. Волевой, строгий, инициативный командир Момыш-Улы говорит: «Я хочу быть скупым на слова, когда речь идет о любви к Родине». Удачным получился образ генерала Панфилова. Он воспитывал в бойцах умение мыслить на войне, внушал офицерам, что «главная обязанность, главное дело командира — думать, думать и думать».
Всенародная трагедия военного 1941 года, жестокие бои на Западном направлении и под Москвой, массовый героизм советских людей показаны в романах К. Симонова «Живые и мертвые», В. Соколова «Вторжение» (о кульминации Московской битвы), М. Бубеннова «Белая береза», И. Стаднюка «Война», Г. Бакланова «Июль 1941 года», в повестях А. Бека «Волоколамское шоссе», К. Воробьёва «Убиты под Москвой», Б. Васильева «В списках не значился», В. Сальковского «На старой смоленской дороге» и других произведениях литературы.
«Тайфун» выдыхается По словам Гарта, осенью 1941 года «большинство немецких генералов стояли за то, чтобы прервать наступление и занять выгодные позиции на зиму». 9 ноября 1941 года Гитлер заявил: «Признание того факта, что ни одна из сторон не способна уничтожить другую, приведет к компромиссному миру». В эти же дни командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Рунштедт предложил отступить на границу с Польшей и закончить войну политическим путем. Его поддержал командующий группой армий «Север» фельдмаршал Риттер фон Лееб.
Командующий группой армий «Центр» Бок выступил за продолжение наступления на Москву, но предупредил, что его исход «будут решать последние батальоны». В поддержку идеи наступления высказались также главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник генштаба сухопутных войск Гальдер. Следует учесть упоминание в западногерманской литературе о беседе командующего армией резерва генерал-полковника Фромма с Гальдером 24 ноября 1941 года. Фромм высказался за заключение мира с Россией с тем, чтобы «продиктовать ей условия в выгодной ситуации, которая может оказаться последней».
Немецкая армия не смогла сломить упорное сопротивление советских войск. В боях у Мценска в танковой бригаде полковника М. Катукова было всего 45 танков. Искусно используя танковые засады, катуковцы нанесли серьезное поражение немцам. За восемь суток беспрерывных боев Гудериан потерял 133 танка, 2 бронемашины, 2 цистерны с горючим, 35 ПТР, 15 тягачей с боеприпасами, 6 минометов, 4 зенитных орудия, 6 самолетов и до полка пехоты. Бригада Катукова в тех боях потеряла 19 танков, из которых 7 сгорели, а 12 машин были восстановлены.
Ширер констатировал: «Несколько генералов, в том числе Гудериан, Блюментрит и Дитрих Зепп, с удивлением писали о русском танке Т-34, о котором раньше ничего не слышали и который имел такую прочную броню, что снаряды немецких противотанковых орудий отскакивали от неё, не причиняя никакого вреда. Появление этого танка, говорил позднее Блюментрит, ознаменовало «зарождение так называемой танкобоязни» в немецких войсках. Гудериан записал в дневнике: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным».
Не удалось Гудериану — при всех его очень настойчивых попытках — захватить Тулу, хотя он, обойдя её, вышел к Кашире. Операция «Тайфун» окончательно сбилась с победного темпа и со всей очевидностью провалилась. «И теперь, когда Москва была почти на виду, — вспоминал Блюментрит, — настроение как командиров, так и войск начинало меняться. Сопротивление противника усиливалось, бои приобретали всё более ожесточенный характер… Многие из наших рот сократились до 60—70 солдат. Сказывалась нехватка исправных артиллерийских орудий и танков. Зима уже начиналась, но не было никаких намеков, что мы получим зимнее обмундирование… Далеко за линией фронта, в нашем тылу, в бескрайних лесах и болотах, стали давать о себе знать партизаны. Колонны снабжения часто попадали в засаду».
Как правдиво показала Маргарита Алигер в поэме «Зоя» (1942), московская комсомолка-партизанка Зоя Космодемьянская отдала свою жизнь ради своей Родины, ради счастья советских людей. Поэма написана в форме задушевной беседы между автором и юной партизанкой Зоей. В трёх главах поэмы изображены довоенный период жизни народной героини, события во время войны и в день гибели комсомолки.
М. Алигер сумела передать её духовное обаяние, её раздумья и переживания, единство её мыслей и чувств с мыслями и чувствами народа. Героическое поведение Зои перед смертью стало её высокой идейно-нравственной победой, началом её славного бессмертия. Она стала «нашей любимицей, символом правды и силы, чтоб была наша верность, как гибель твоя, высока». Зоя превратилась в олицетворение мужества и непобедимости русского народа. Трагедийность поэмы наполнилась жизнеутверждающей силой.
Немецкие генералы заговорили о поражении В октябре 1941 года немецким войскам удалось продвинуться на 230—250 километров в направлении Москвы, но главной цели операции «Тайфун» они не достигли: Москву не взяли, наше сопротивление не сломили. 30 октября командование группы армий «Центр» выпустило директиву на продолжение операции № 2250/41: «Дальнейшее наступление пехотных соединений при поддержке 4-й танковой группы в направлении Ярославль — Рыбинск предусмотреть на случай, если позволят погодные условия и положение со снабжением. 9-й армии выяснить обстановку под Калинином, севернее Ярополец, отбросить противника на участке реки Лама и захватить переправы через западную оконечность Волжского водохранилища. В дальнейшем сосредоточить 3-ю танковую группу для наступления южнее Волжского водохранилища в направлении на северо-восток».
Выполнить такую большую задачу было выше возможностей измотанных и понесших большие потери в предыдущих боях немецких войск. К середине ноября в составе немецкой авиации на Московском направлении насчитывалось 580 боевых машин, а наших самолетов под Москвой — 1138.
Германская разведка не смогла точно оценить сложившуюся обстановку, узнать о подготовке к участию в боях новых советских армий. 18 ноября Гальдер записал в своём дневнике: «Вообще же фельдмаршал фон Бок, как и мы, считает, что в настоящий момент обе стороны напрягают свои последние силы и что верх возьмёт тот, кто проявит большее упорство. Противник тоже не имеет резервов в тылу и в этом отношении наверняка находится в еще более худшем положении, чем мы».
15 ноября 3-я танковая группа перешла в наступление южнее Калинина, которое в первые дни проходило более или менее успешно для немцев.
В ночь на 16 ноября правофланговые части 30-й армии были изолированы севернее Московского моря.
19 ноября соединения 3-й танковой группы повернули на юг с целью захватить город Клин и перерезать дороги к отступлению для советской 16-й армии.
За 16—20 ноября немецкие войска продвинулись к востоку от Волоколамска на 15—25 километров.
22 ноября они захватили Клин. Дальнейшее наступление на восток у них затормозилось, наши войска очень стойко оборонялись.
В составе 16-й армии героически сражались бойцы 78-й стрелковой дивизии под командованием А. Белобородова. 18 ноября ей была поставлена задача контратаковать немцев, устремившихся к шоссе Волоколамск — Москва. Командующий 16-й армией К. Рокоссовский впоследствии рассказал: «Сибиряки шли на врага во весь рост. Удар они нанесли во фланг. Противник был смят, опрокинут, отброшен… Лишь выдвинув на это направление новые части, немцы приостановили дальнейшее продвижение 78-й дивизии».
Только после трёх дней боёв 26—28 ноября немцы выбили советские части с Истринского рубежа. В обход Истринского водохранилища через Солнечногорск на Москву двигались 2-я и 11-я немецкие танковые дивизии. Чтобы изменить неблагоприятную обстановку, Жуков приказал кавалерийской группе генерала Доватора немедленно нанести контрудар во фланг солнечногорской группировке противника. Сюда срочно была переброшена 133-я стрелковая дивизия. Из 49-й армии Западного фронта на Солнечногорское направление перебрасывалась 7-я гвардейская дивизия. В район Крюкова была перемещена 8-я гвардейская стрелковая дивизия вместе с 1-й гвардейской танковой бригадой М. Катукова.
29 ноября контрударом 29-й и 50-й стрелковых бригад при поддержке артиллерии и авиации немцев отбросили на западный берег канала Москва — Волга. В этот день Гальдер записал в дневнике: «Активность противника перед фронтом 4-й армии несколько возросла. В донесениях говорится о подготовке противника к наступлению (?). На северном фланге 4-й армии и на фронте 3-й танковой группы — никаких изменений. Противник перебрасывает силы (по-видимому, снятые с участка фронта перед 9-й армией и выведенные из района Ярославля) против 7-й танковой дивизии, наступающей через канал Москва — Волга в районе Яхромы».
Полученные сведения о подготовке советских войск к наступлению высшее командование вермахта не хотело воспринимать всерьёз.
Еще до начала нашего контрнаступления под Москвой ряд высших немецких деятелей стал сомневаться в успехе дальнейшей войны против СССР. 23 ноября Гальдер писал: «Таких сухопутных войск, какими мы располагали к июню 1941 года, мы уже никогда больше иметь не будем… Возможно, что война сместится из плоскости военных успехов в плоскость способности выстоять в моральном и экономическом отношении».
Генерал-полковник К. Рейнгардт в книге «Поворот под Москвой» признал: «Планы Гитлера и перспективы успешного завершения войны Германией рухнули, видимо, в октябре 1941 года и, безусловно, с началом русского контрнаступления».
Министр по делам вооружения и боеприпасов Фриц фон Тодт 29 ноября 1941 года обратился к Гитлеру с призывом: «Мой фюрер, войну необходимо немедленно прекратить, поскольку она в военном и экономическом отношении нами уже проиграна».
29 ноября немцев выбили из Ростова, что стало для них крупной неудачей. «Наши беды начались с Ростова, — признал позднее Гудериан. — Это было зловещее предзнаменование». Фельдмаршал фон Рундштедт из-за потери Ростова был снят с поста командующего на Южном направлении. «Неожиданно я получил от фюрера приказ оставаться там, где мы находимся, и не отступать дальше, — рассказал он. — Я немедленно телеграфировал в ответ: «Пытаться удержать позиции — безумие. Во-первых, войска не смогут этого сделать; во-вторых, если они не отступят, то будут уничтожены. Повторяю, этот приказ необходимо отменить или придется подыскать кого-нибудь другого на мое место». В тот же вечер от фюрера поступил ответ: «Согласен с вашей просьбой. Пожалуйста, сдайте командование».
1 декабря командующий войсками группы армий «Центр» фон Бок телеграфировал в «совершенно секретном» донесении главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу о положении под Москвой: «Как показали бои последних 14 дней, предположение, что противостоящий группе армий противник «близок к поражению», оказалось иллюзией… И если бы даже невозможное стало возможным и удалось бы выиграть дополнительное пространство, то для окружения Москвы и её блокады с юго-востока, востока и северо-востока сил и вовсе бы не хватило. Следовательно, наступление теряет всякий смысл, тем более что недалеко то время, когда силы войск иссякнут… Необходимо срочно выбрать выгодный и менее растянутый рубеж в тылу для войск Восточного фронта и соответствующими силами оборудовать его в инженерном отношении, подготовить места для расквартирования войск и тыловые коммуникации, чтобы при получении соответствующего приказа его можно было занять в течение короткого времени».
Начало разгрома немецких войск под Москвой 1 декабря 1941 года вышел приказ № 396 о контрнаступлении наших войск под Москвой за подписью «Ставка Верховного Главнокомандования. И. Сталин, А. Василевский». В. Солоухин явно присочинил, будто Г. Жуков «просил перед каждым наступлением, чтобы соотношение наших бойцов и немцев было десять к одному». В книге «Россия распятая» И. Глазунов повторил эту ложь: «Жуков… не начинал сражения, если на одного немецкого солдата у него не было десяти советских». Г. Якобсен писал: «Советы, по немецким данным, усилили свой Западный фронт 50 пехотными и 17 танковыми дивизиями». В «Истории войн» говорится, что советские полководцы добивались успехов только при подавляющем превосходстве своих войск: «Получив сильное подкрепление в количестве 100 свежих дивизий, русские начали контрнаступление и погнали германские войска, несмотря на их отчаянное сопротивление».
14 сентября 1941 года Зорге сообщил в Москву: «Японское правительство решило в текущем году не выступать против СССР, однако вооруженные силы будут оставлены в МСГ на случай наступления весной будущего года в случае поражения СССР к этому времени». Это сообщение помогло нашему командованию принять решение снять ряд корпусов с Дальнего Востока и перебросить их под Москву. Но не было у нас возможности заполучить столь много — целых сто! — новых дивизий.
Советское контрнаступление 5 декабря и началось, и в дальнейшем проходило без нашего превосходства в силах. Как сообщается в 4-м томе «Истории Второй мировой войны», «к началу декабря 1941 года противник имел под Москвой свыше 1708 тысяч человек, около 13,5 тысячи орудий и минометов, 1170 танков и 615 самолетов. У советских войск здесь было 1100 тысяч человек, 7652 орудия и миномета, 774 танка (в том числе 222 средних и тяжелых) и 1000 самолетов». Немцы превосходили там наши войска в личном составе в 1,5 раза, в артиллерии — в 1,8, в танках — в 1,5 раза, в боевых самолетах уступали в 1,6 раза.
На войне не всё решает количественный фактор. И. Шафаревич удивлялся «совершенно загадочному повороту в войне»: «Тогда я понял, что, кроме числа мобилизованных солдат, количества боеприпасов и других зримых материальных вещей, способно материализоваться, стать реальным фактором духовное чувство, какой-то идеалистический порыв». Этот патриотический порыв, героическая самоотверженность народа и сыграли решающую роль в успехе нашего контрнаступления. Немецкие войска, полудугой вытянувшиеся вокруг Москвы, под напором сильных ударов Красной Армии стали отступать. Г. Жуков вспоминал: «Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли разбудить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться…»
К вечеру 5 декабря Гудериан информировал Бока, что его части вынуждены отходить, и Бок по телефону сообщил Гальдеру, что «силы иссякли». В 1950 году Жуков говорил: «Как выяснилось потом из документов, в ту ночь, когда мы начали свое наступление, Браухич уже отдал приказ об отступлении за реку Нара, то есть он уже понимал, что им придется отступать, что у них нет другого выхода». Браухич в отчаянии сообщил начальнику генштаба о своем решении уйти с поста главнокомандующего сухопутными войсками. 7 декабря Гальдер посчитал, что события этого дня «ужасающи и постыдны» для вермахта.

7 декабря командующий группой «Центр» фельдмаршал фон Бок проанализировал в своем дневнике причины неудачи наступления на Москву:
«Ужасный день. Три обстоятельства привели к нынешнему тяжелому кризису:
1. Начавшаяся осенняя распутица. В результате её передвижение войск и их боепитание парализованы…
2. Развал железнодорожного транспорта. Недостатки эксплуатации, нехватка тягового и подвижного состава, квалифицированного персонала, рабочих…
3. Недооценка силы сопротивления противника, его людских и материальных ресурсов.

…За неожиданно короткое время русские восстановили свои понесшие урон дивизии, перебросили новые дивизии из Сибири, из Ирана, с Кавказа на угрожаемые участки, попытались заменить свою утраченную артиллерию ракетными установками. Сегодня перед фронтом группы действует на двадцать четыре значительно усиленных дивизий больше, чем 15 ноября. В отличие от этого боеспособность немецких дивизий в результате непрерывных боев и трескучих морозов упала более чем наполовину. Боеспособность танковых войск еще ниже. Потери офицерского и унтер-офицерского состава ужасающи — пополнить его еще труднее, чем восполнить потери рядовых… Положение катастрофическое… Теперь группа армий вынуждена в тяжелейших условиях перейти к обороне».
8 декабря Гитлер подписал директиву ОКВ № 39: «Преждевременное наступление холодной зимы на Восточном фронте и возникшие в связи с этим затруднения в подвозе снабжения вынуждают немедленно прекратить все наступательные операции и перейти к обороне».
Гитлер наставлял по телефону командующих Восточного фронта: «Русские будут следовать по пятам любой отступающей армии, не давая ей передышки, вновь и вновь атакуя её, а армия не сможет остановиться, ибо в тылу у нас нет подготовленных рубежей. Тогда фраза «отступление Наполеона» станет реальностью». Гитлер запретил дальнейшие существенные отступления, не разрешал дивизии отступать больше чем на 5—10 километров за одну ночь.
Гарт заключил: если бы немецкие войска «начали общее отступление, оно могло бы перерасти в полный разгром».

Александр Огнев, фронтовик, профессор, заслуженный деятель науки РФ
По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на Декабрь 5, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , , ,

Велика Россия – а отступать некуда! Г.А. Зюганов принял участие в торжественных мероприятиях КПРФ на Поклонной горе, посвященных 70-летию победы под Москвой


26 ноября в Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе состоялись инициированные Компартией торжественное собрание и концерт, посвященные памяти героев — защитников Москвы. В мероприятии принял участие Председатель ЦК КПРФ Г.А. Зюганов.

Перед началом встречи Г.А. Зюганов вместе с первым секретарем МГК КПРФ В.Ф. Рашкиным во главе колонны коммунистов прошел по величественным залам музея, буквально дышащим духом величия Советской армии. Затем они спустились в Зал памяти и скорби, где состоялось возложение цветов в память о героях, погибших в суровые годы Великой Отечественной войны.

Лидер КПРФ осмотрел экспозицию музея. В частности, Г.А. Зюганов прошел через анфиладу портретов советских военачальников, чей полководческий гений помог сокрушить фашистскую гадину. Остановившись возле стены памяти, на которой были увековечены наименования воинских соединений, отстаивавших независимость нашей Родины на фронтах Великой Отечественной, лидер российских коммунистов вновь напомнил присутствующим о героизме советских воинов. После этого Геннадий Андреевич посетил диораму «Штурм Берлина Красной армией».

Завершил осмотр музея лидер КПРФ в зале, где были размещены знамена нашей армии – от царских времен до сегодняшних дней. «Знамя должно быть красного цвета – цвета крови – тогда человек его бережет и отважно защищает, понимая, что оно знаменует историю и победы его предков», — подчеркнул Г.А. Зюганов, сравнивая Знамя Победы и современный российский триколор.

***

Перед началом концерта под звуки военного оркестра комсомольцы в форме советских солдат торжественно внесли на сцену Красное знамя. Затем на трибуну поднялись Г.А. Зюганов и В.Ф. Рашкин.

«Мы собрались в этом святом месте, чтобы отметить 70-летие исторической победы под Москвой над немецко-фашистскими захватчиками, – сказал Г.А. Зюганов, обращаясь к участникам встречи. — Эта дата совпадает с выборами, которые будут выбором нашей судьбы и судьбы наших детей на многие годы».

Геннадий Андреевич особо отметил, что именно победа под Москвой в 1941 году позволила заложить основу нашей победы в 1945-м, продемонстрировав превосходство советской системы, советских военачальников и солдат над немецкими.

Г.А. Зюганов подробно остановился на разъяснении причин заключения договора о ненападении между СССР и Германией 1939 года, который, с легкой руки антисоветчиков, считают своим долгом очернять многие нынешние политики. «После победы Гитлера во Франции вопрос о том, что Германия нападет на Россию, был решен, – сказал Геннадий Андреевич. – Если бы мы не заключили пакт, войну бы немцы начали с эстонской границы, где до Ленинграда было всего 140 километров. А фашисты в первые дни войны продвигались на восток со скоростью 30-35 километров в день. Через пять дней они бы были у стен города трех революций. И ситуация на Восточном фронте развивалась бы иначе – трагически».

Второй вариант нападения, по мнению Г.А. Зюганова, — это удар с литовской границы, отстоявшей от Москвы на 600 километров по прямой. Удар, огибающий и Брестскую крепость, и Ельню. Исход его, как считает Геннадий Андреевич, был бы самым худшим для СССР

«Решение отодвинуть границу на 300 км на запад было исторически необходимым», — подчеркнул Г.А. Зюганов, особо отметив, что СССР не раз предлагал задавить фашистскую гадину еще в зародыше – Польше, Франции. Советский Союз предлагал и свое участие в предотвращении раздела Чехословакии, но все предложения оказались отвергнуты.

Затем Г.А. Зюганов вернулся к истории победы под Москвой, отметив, что каждого второго фашиста здесь закололи штыком. Он подчеркнул, что эта победа имеет сакральный смысл, именно с ней мировое сообщество связывало вопрос – устоит или не устоит Союз. «Вся планета утром просыпалась и интересовалась: как идут дела под Москвой?», — пояснил Геннадий Андреевич.

«И мы одержали эту историческую победу. Поздравляю Вас с этой знаменательной датой и надеюсь, что нас ждут новые победы!», — на праздничной ноте завершил свое выступление лидер КПРФ.

***

«Представьте, в это же время в 1941 году на улицах городов Подмосковья гремели танки и свистели пули. В это время наши отцы, деды и прадеды защищали Москву от коричневой чумы», — обратился к залу В.Ф. Рашкин.

«И если бы не было у них веры в победу тогда, 70 лет назад, они бы не смогли одолеть врага», — подчеркнул Валерий Федорович.

«Гитлер дал приказ стереть с земли Москву, чтобы на века исчезла память об этом строптивом городе. Он приказал залить эту территорию водой – чтобы на месте российской столицы было море», — добавил первый секретарь МГК КПРФ, отметив, что благодаря нашим отцам и дедам этого не случилось.

В.Ф. Рашкин напомнил, что половина Красной армии состояла из коммунистов и комсомольцев. «Они шли в атаку первыми», — подчеркнул Валерий Федорович.

«Мы – наследники тех, кто победил 70 лет назад. И они дали нам наказ не сдавать Москву», — сказал первый секретарь МГК КПРФ.

«4 декабря мы наказ этот должны выполнить. 5-го числа была одержана победа над Москвой — победа всего советского народа. И мы должны дух 5-го декабря принести на избирательные участки 4-го — и одержать победу!», — призвал В.Ф. Рашкин.

«Мы помним, кто эту победу принес. Мы будем всегда чтить и помнить их. С праздником!», — этими словами первый секретарь МГК КПРФ завершил свое выступление.

***

Затем состоялся праздничный концерт, который представлял собой скорее театрализованное музыкальное представление. Оно воссоздавало настроения людей и обстановку с момента трагического начала Великой Отечественной войны, когда немцы оттесняли наши войска все дальше на восток, вплоть до битвы под Москвой, когда советские солдаты погнали их обратно.

Перед зрителями выступили солисты Государственного академического русского народного ансамбля «Россия» имени Л.Г. Зыкиной под управлением Дмитрия Дмитриенко, солист Минской оперы Андрей Валентий, солистка Воронежской филармонии Надежда Колесникова, солистка Московского театра «Новая опера» Наталья Кириллова, солистка Москонцерта Светлана Твердова, лауреат российских и международных конкурсов Андрей Савельев, артисты Малого театра Петр Жихарев и Ирина Штерн, лауреаты литературных и музыкальных конкурсов Константин и Олег Паскали, а также Заслуженные артисты России Оксана Шелест, Леонид Шуйский и Надежда Крыгина.

На сцене были исполнены произведения незабываемой классики военных лет: «Под кленами» А.Софронова, «В землянке» А.Суркова, ария «Ты взойдешь, моя заря» из восстановленной на сцене в 1945 году оперы «Иван Сусанин» М.Глинки, «Чуть горит зари полоска узкая» Л.Бакалова, «А долы пламенем пылали» и многие другие. В заключение по личной просьбе Г.А. Зюганова была исполнен марш «Прощание славянки».

***

После окончания праздничных мероприятий журналисты попросили лидера КПРФ рассказать о том, какой настрой царит в Компартии перед выборами. «На всей территории страны работает наша команда», — сказал Г.А. Зюганов, отметив, что у Компартии – самая интересная предвыборная программа и наиболее четкие позиции по всем ключевым вопросам жизни страны.

«Мы только для контроля за выборами собрали 500 тысяч человек. Мы объединились и договорились со всеми, кто не хочет, чтобы жулики и воры управляли страной», — подчеркнул Геннадий Андреевич.

«Это будут не просто выборы – это будет самый ответственный этап в жизни страны, когда можно будет бюллетенями исправить ситуацию», — добавил Г.А. Зюганов, отметив, что у Компартии гораздо более профессиональная команда, чем у Путина и «Единой России».

«Нас активно поддерживают граждане страны, и мы надеемся на хороший результат», — подчеркнул Геннадий Андреевич.

«Мы убеждены, что Россия будет вынуждена изменить курс на тот, при котором выгодно будет учиться, изобретать строить, а не пьянствовать, воровать и жульничать», — выразил уверенность лидер КПРФ.

По материалам http://kprf.ru

 
 

Метки: , , , ,

 
%d такие блоггеры, как: