RSS

Архив метки: Великая Отечественная война

Итоги правления Путина и «Единой России»: За десятилетие Псковщина понесла такие же людские потери, как в Великую Отечественную войну


C карты России стремительно исчезает целая область — Псковская. Сегодня в ней живет 673,5 тысячи человек. Всего десять лет назад, в 2002 году, было на 87,3 тысячи жителей больше. То есть 13% населения области как корова языком слизала. Приблизительно такие же потери были в этих краях в Великую Отечественную войну. Но сегодня-то не война! Кто-то уехал в поисках лучшей доли. Большинство просто умерли. Смертность тут в 2-3 раза превышает рождаемость. Социальная ситуация тяжелейшая.

Врач из города Новоржева Псковской области Людмила Землянская комментирует это так: «Люди даже сопротивляться не хотят. Разуверились в государстве окончательно. Пьянство и наркомания почти повальные. Пьют от мала до велика. Многие дети нюхают клей. Полнейшая апатия…»

— Деревни пустеют, а те, кто остаётся в них жить спиваются, — рассказывает житель деревни Бараново Порховского района Псковской области Андрей Матвеев. — Дети начинают пить с 10-летнего возраста, через три года становятся хроническими алкоголиками. Если раньше деревенская молодёжь стремилась в города, то теперь им ничего, кроме спиртного, не нужно.

Два месяца назад газета «Псковская правда» написала: «Население в области пьёт со страшной силой и спивается бешеными темпами. Чтобы заметить это, не надо даже широко открывать глаза: и закрыв их, можно услышать пьяные вопли и мат чуть ли не в каждом городском дворе, в каждом доме найдётся свой алкоголик. В районах положение вещей ещё хуже».

В лечебных учреждениях области зарегистрировано 12 409 больных, страдающих алкогольной зависимостью, в том числе 597 перенёсших алкогольные психозы. На профилактическом учете в областном наркологическом диспансере состоят 376 подростков и 37 детей. Заболеваемость алкоголизмом составила 109,8 человек на 100 тысяч населения. По данным Псковского наркологического диспансера, имеются районы, где уровень заболеваемости алкоголизмом высочайший: Великолукский, Порховский и Пыталовский.

Согласно информации УМВД по Псковской области, каждое второе преступление, в том числе тяжкие и особо тяжкие, совершаются в состоянии алкогольного опьянения. Псковская область на втором месте, после Курганской, по «пьяным» преступлениям.

«Власть не умеет решать проблемы»

— Жители Псковщины не верят в лучшее, — утверждает писатель, публицист, председательнаблюдательного совета Института демографии, миграции и регионального развития Юрий Крупнов. — Потому и спиваются. Но этих людей можно спасти. Организовать реабилитационные центры, в которых люди будут избавляться от алкогольной и наркотической зависимости и одновременно заниматься тяжёлой сельскохозяйственной работой. Но этим никто не занимается.

«СП»: — Вся беда только в пьянстве и наркомании?

— Не только. Многие уезжают отсюда. Происходит «вымывание» населения в Санкт-Петербург и Москву. В нашей стране в последние четверть века стремительно идёт мегаполисная урбанизация. Города-миллионники «выкачивают» жителей из окружающих территорий. Государство вместо того, чтобы решить проблему, стимулирует процесс оттока населения в большие города. Процесс укрупнения Москвы – смертный приговор другим регионам, например, Псковской области. Ломается пространственная структура страны. Столица, после утроения, окажется единственным местом, где будет кипеть жизнь! Только неудачники и неспособные передвигаться останутся в своих населённых пунктах.

Вспомним ситуацию, когда жители моногородов остались без работы. Высшие чиновники заявили, что следует население моногородов перевезти туда, где есть работа. Нужно быть умственно неполноценными, чтобы сказать такое. Каким образом можно вывезти людей из 350 городов?

Псковская область умирает ещё и оттого, что в областном центре проживает всего 200 тысяч человек. Если бы там было хотя бы 600 тысяч – имелась бы небольшая вероятность спасения региона от смерти.

Власть не имеет представления о пространственном развитии страны. Нужны государственные решения по развитию регионов, малых городов. Можно, например, в районных центрах или небольших городах с населением 50 – 200 тысяч человек, начать застройку некоторых районов самыми современными домами — малой этажности, с новейшими разработками ЖКХ. То же с деревнями… Все деревни спасти невозможно. Но можно создать новые деревенские поселения, подобные агрогородкам в Беларуси. Однако власть не занимается и этим.

«СП»: — Почему российские правители не желают решать эти проблемы?

— Они не умеют их решать. Это значительно страшнее, чем нежелание менять что-либо.

«СП»: — В каких регионах страны ситуация аналогичная вашей?

— В регионах Нечерноземья, в Калужской, Кировской, Тверской, Ивановской, Нижегородской областях. Отток населения там начался ещё в 1970-е годы. Очень серьёзная ситуация на Дальнем Востоке.

«Страну спасёт только смена власти»

— Происшедшее с Псковской областью – следствие сложившейся в России системы, при которой одни регионы живут сносно, а другие нищают. В нефте — и газодобывающих регионах производство процветает, в Москву, которая ничего не добывает, приходят деньги из всех регионов, — говорит заведующий лабораторией математических методов политического анализа и прогнозирования факультета политологии МГУ Андрей Ахременко. – В Псковской области отсутствуют природные ресурсы и крупные предприятия. Поэтому оттуда начался отток денег, отток кадров. Проблема в том, что в нашей стране мелкие предприятия не дают развития регионам. А, например, в Польше, маленький бизнес позволяет достойно жить окружающим.

Директор Института демографических исследований Игорь Белобородов считает, что причина вымирания страны и маргинализации населения в отходе от духовых ценностей: «Сломался семейный уклад и хозяйственные отношения. Реализация карьерных устремлений женщин стала проходить в антисемейном русле. Названные факторы явились катализатором демографической трагедии, которая наблюдается в последние 20 лет. С начала 1990-х годов население страны стало огромными темпами сокращаться.

Убыль населения — это уже не тенденция, а макротенденция, которая многие годы определяет развитие множества сфер нашей жизни: оборонную, образовательную, экономическую… Демография – основа социальной жизни. Демографическая тенденция, при которой в год теряется по 250 тысяч человек, не сулит нашей стране ничего хорошего.

«СП»: — Что необходимо предпринять для того, чтобы регионы не вымирали?

— Необходим государственный стандарт, аналогичный тому, какие существуют при производстве товаров и строительстве: профилактика разводов и абортов, программы по укреплению семьи. СМИ должны быть переориентированы. На трёх государственных телеканалах реклама фактически пропагандирует малодетный образ семьи, которая неспособна к воспроизводству населения. По нашим расчетам 97 % размещаемой на телеканалах рекламы – это образы семьи с одним или двумя детьми. Эталоном в сегодняшнем информационном контенте, продвигаемом частными и государственными телеканалами, является ущербная и неспособная к полноценному размножению семья.

Член комитета Государственной думы по охране здоровья Олег Куликов утверждает, что Россия смертельно больна: «За два десятилетия была разрушена практически вся социальная сфера.

Из-за спада рождаемости в 1990-е годы резко сократилось число женщин детородного возраста.

Наиболее высока рождаемость в республиках, находящихся на Северном Кавказе и в местах компактного проживания мусульманского населения. В большинстве остальных регионов число рождающихся детей сокращается. Думаю, что излечить страну и спасти её от смерти способна только смена власти».

Источник Источник

 
 

Метки: , , , , ,

Дата в истории. 70 лет назад в газете «Правда» вышел знаменитый очерк про Зою Космодемьянскую


За столетнюю историю «Правды» на её страницах было много публикаций сильных или даже сильнейших по впечатлению на читателя. Но и среди них этот очерк, вышедший 70 лет назад, занимает особое место. Помню, какое потрясение пережил я, сельский мальчишка на Рязанщине, прочитав в правдинском номере от 27 января 1942 года журналистский рассказ о героической гибели в подмосковной деревне Петрищево комсомолки-партизанки, назвавшей себя гитлеровцам на допросе Татьяной. Очерк тоже получил это имя — «Таня». А вскоре, 18 февраля того же 1942-го, в «Правде» появился очерк «Кто была Таня». Из него вся страна, весь мир узнали настоящее имя героини — Зоя Космодемьянская, школьница из Москвы. Под обоими очерками была одна подпись: П. Лидов.

Как брат по духу своей героини

Конечно, 70 лет назад, впервые прочитав эту фамилию, я и помыслить не мог, что когда-нибудь посчастливится мне работать в его газете. Что буду листать в отделе кадров «Правды» личное дело Петра Александровича Лидова, беседовать с его вдовой, тоже много лет проработавшей в этой газете, и с дочерью Светланой, бережно хранящей память об отце. А ещё — изучать его письма, дневники, записные книжки, воспоминания товарищей по работе и военной службе.
Это я к тому, что мой рассказ о замечательном журналисте-правдисте Петре Лидове будет строго документальным. Рассказать же о нём, по-моему, просто необходимо для новых поколений наших читателей: такие люди заслужили жизнью своей, чтобы их знали и помнили.
…Годом рождения его значится 1906-й, местом рождения — Харьков. Но родителей своих он не знал. В автобиографии пишет: «Воспитывался первое время в приюте в Харькове и в колонии для подкидышей в
с. Липцы Харьковской губернии. Из колонии был взят на воспитание и усыновлён профессором химии Харьковского технологического института А. П. Лидовым».
Вот каким образом он получил фамилию и отчество.
В семье профессора и его жены-врача, у которых недавно умер свой ребенок, его очень любили. Однако в 1919-м приёмный отец умирает, и мальчику приходится идти на работы по найму — на спичечную фабрику, на телефонную станцию технологического института, а с 1920 года он — курьер в Харьковском губкоме партии. Здесь вступил в комсомол, и здесь же произошло ещё одно, не менее важное для дальнейшей его жизни событие.
Об этом событии в официальных автобиографиях он не упоминает, но жене своей рассказывал не раз: в 1920-м Петя Лидов написал и напечатал первую свою газетную заметку. В Харьков прилетел самолёт, который он увидел впервые в жизни, и нахлынувшее чувство восторга четырнадцатилетний подросток излил на бумаге.
Это стало знаком призвания. Были затем учёба в школе, комсомольская работа, служба в Красной Армии (всё так типично для его поколения!), однако газета притягивала больше всего. И вот в мае 1925-го на I губернском съезде рабселькоров он был рекомендован — выдвинут, как тогда говорили,— на работу в партийном отделе газеты «Харьковский пролетарий».
Когда пишешь о журналисте, заранее зная, чем из опубликованного он в первую очередь для нас интересен, мысленно как-то само собой сопоставляешь его жизнь и поступки, его внутренний мир с жизнью, поступками и внутренним миром той, которую он восславил.
Самое большое моё открытие и, не скрою, величайшая радость — что автор в данном случае достоин своей героини. Он по возрасту мог быть её старшим братом, но главное, оказывается, он брат её по духу.
Что роднит? Чувство долга. Горячая вера в идеалы, во имя которых идёт борьба. Любовь к Родине и готовность отдать за неё свою жизнь. Да вообще, я бы сказал, та нравственная цельность и красота, что свойственны Зое, открываются и в нём, Петре Лидове, чем больше этого человека узнаёшь.
А вся предвоенная его жизнь кажется подготовкой к главным, военным трудам, как вся короткая жизнь Зои по сути была подготовкой к её подвигу.
Если говорить о стороне личной, то и знакомство с рабфаковкой Галей Олейник на дне рождения её подруги в конце 1930-го, а затем женитьба на ней неотделимы от основной жизненной линии. Когда будущая жена первый раз его увидела, то назвала мысленно — солдат: был он в форме и по-солдатски подтянут, потому что служил в красноармейских газетах. А Галя с десяти лет — круглая сирота: отец погиб в Гражданскую, мать умерла, и все шестеро малых, из которых она была старшая, попадают в детский дом.
Впереди же назревала ещё одна война. Великая и грозная, где будет решаться судьба Родины.
— Он мне часто на ушко говорил: будет война,— вспоминала в разговорах со мной Галина Яковлевна Лидова.
Переехав в 1932-м в Москву, оба работают на оборонном заводе. Она — контролёром ОТК, он — в редакции многотиражной газеты. Затем становится редактором знаменитой «Мартеновки» на «Серпе и молоте», откуда летом 1937-го Московский комитет партии направляет его в «Правду».
О сформировавшемся к тому времени внутреннем стержне коммуниста Петра Лидова больше многословных характеристик может сказать один эпизод, зафиксированный в его личном деле. Работая на заводе № 24, он выступает в защиту человека, исключённого по чистке из партии. Судя по всему, выступает он один, за что местная парторганизация объявляет ему выговор.
Подробностей в деле нет, однако Лидов, видимо, не смирился, убеждённый в своей правоте. И через полгода человек этот, по фамилии Михайлов, был в партии восстановлен, а выговор с Лидова снят.

И вот началась война

Война застаёт всю их семью в Минске. Тремя месяцами раньше Пётр Александрович утверждён собственным корреспондентом «Правды» по Белорусской ССР, а 7 июня, после окончания занятий в школе, к нему приезжает жена вместе с обеими дочками. Старшая, Светлана, окончила второй класс. Младшей, Наташе, два года. Поселились пока в гостинице.
Почему канун рокового 22 июня запомнился многим особенно радостным и безмятежным? Пётр и Галина выбрались наконец в театр. Смотрели «В степях Украины», и спектакль им очень понравился. Долго потом гуляли по ночному Минску.
Утром разбудил резкий междугородный звонок. Редакция. Лидов разговаривает односложно: да, нет. Положив трубку, спрашивает жену:
— Где моя военная форма?
Она сразу всё поняла…
Лидов во время войны, военный корреспондент «Правды» Пётр Лидов, — тема настолько большая, что требует целой книги. Я смогу привести тут лишь некоторые штрихи.
Прежде всего надо сказать о его журналистской мобилизованности и активности. Первый свой военный материал он передал в редакцию уже 22 июня. И очень досадовал в дневнике, что появился этот материал на первой странице «Правды» только в номере за 24-е, а не за 23-е. Рвался в Брест, но туда его не пустили.
А потом… «Он вёл потом своеобразный дневник на страницах «Правды»,— вспоминает его товарищ по редакции Александр Дунаевский.— Дневник битвы за Москву. Вёл регулярно, из номера в номер. А когда газета выходила «без Лидова», в редакции раздавались телефонные звонки: «Что с Лидовым?», «Не ранен ли военкор Пётр Лидов?»
Ну а в каких условиях ему приходилось действовать и как он действовал, расскажет хотя бы такой эпизод из воспоминаний ещё одного правдиста — Оскара Курганова:
«Мне доводилось не раз наблюдать за Лидовым в период его работы под Смоленском в 1941 году. Мы как-то получили телеграмму от редакции: «Написать о лётчиках». Аэродром под Смоленском был в те дни, пожалуй, самым опасным местом на фронте. Лидов всё же поехал туда. Машину не пропускали на аэродром, так как только что закончился налёт вражеской авиации, а к аэродрому пробивались всё новые «юнкерсы». Лидов пошёл пешком. Потом он мне говорил, что этот день показался ему необычайно длинным. В момент, когда Лидов беседовал с лётчиками, снова началась бомбёжка аэродрома. Наши лётчики взлетели в воздух на своих «ишаках», как называли тогда на фронте истребитель «И-16». Лидов остался один на аэродроме. Он лёг на землю, которая сотрясалась от гула взрывов. После, когда всё стихло, он хотел идти к командному пункту, но, должно быть, силы покидали его. Он сел на траву и так сидел минут десять. Потом он встал, взглянул на часы и сказал:
— Надо торопиться в Смоленск — мы не успеем сегодня передать…
Приехав в Смоленск, мы не могли связаться с Москвой — город в эти минуты подвергся налёту немецкой авиации. Мы оказались в это время в городском саду, где увидели щель. Там, сидя на корточках, Лидов написал часть нашей корреспонденции о лётчиках. Потом, когда взрывы немного стихли, он побежал к телефону…»
Конечно, условия работы у всех военных корреспондентов были не сахарные. «Но всегда,— написал О. Курганов,— выделяется кто-то один — то ли своей смелостью, то ли своей осмотрительностью, то ли умением быстро ориентироваться в обстановке. И тогда этот человек становится неофициальным главой журналистского корпуса. Таким главой был у нас на Западном фронте Лидов».
Не случайно в августе 1941-го именно он летит на месте стрелка-радиста в одном из наших бомбардировщиков дальнего действия, чтобы бомбить фашистские города. И вскоре в «Правде» появляется большая его корреспонденция о дерзком полёте в логово врага.
А некоторое время спустя, тоже не случайно, конечно, он летит к партизанам Белоруссии, совершив затем отчаянно смелый поход в захваченный немцами Минск. Можно представить изумление фашистов, прочитавших в «Правде» очерк «В оккупированном Минске» за подписью Петра Лидова. Сохранилось свидетельство, что один из гитлеровских главарей заявил тогда:
— Не так уж прочно здесь сидим мы, если корреспонденты большевистской «Правды» могут ходить по оккупированному городу, хотя мы думаем, что вырубили большевизм в Белоруссии под корень.
Лидов побывал, кажется, во всех самых трудных и опасных, самых судьбоносных местах войны. Он писал свои очерки, корреспонденции, заметки из Сталинграда и с Курской дуги, с берегов Северского Донца и Днепра, из Чехословацкого корпуса Людвика Свободы, у которого первым из советских журналистов он взял интервью и который позднее скажет о нём: «Пётр Лидов был прекрасный и мужественный человек, воодушевлённый и страстный журналист. Перо в его руках было острым оружием…»

Ценой собственной жизни

Лидов и «Таня», Лидов и Зоя — тоже огромная тема. Тоже на книгу! Выскажу и попробую обосновать здесь только одну мысль, которую считаю принципиально важной.
Мысль эта состоит из двух частей. Во-первых, Лидов не мог не написать то, что он написал. Во-вторых, написать о Зое так он смог потому, что сам был такой.
Известно, где и при каких обстоятельствах Лидов впервые услышал о происшедшем в Петрищеве. Это было в чудом уцелевшей придорожной избе, недалеко от только что освобождённого нашими войсками Можайска, куда он направлялся. Остановившись тут на ночёвку, он случайно услышал рассказ старика об отважной юной партизанке, которую повесили немцы.
— Её вешали, а она речь говорила! — несколько раз повторил старик.
Вот что особенно потрясло Лидова. Какая же это должна быть девушка, что за человек?! И хотя утром следующего дня ему передали редакционное задание — срочно побывать в деревне Пушкино, он, выполнив то, что требовалось, устремился в Петрищево.
Он всем существом своим понял: надо обязательно туда ехать и надо будет обязательно писать!
А как Лидов там работал, как написал… Об этом есть немалая литература, и короткий его газетный очерк разобран, что называется, по косточкам. Мне же хочется сказать не о мастерстве журналиста, которое несомненно, а о душе человека. Потому что знаю: при любом, пусть даже ещё более высоком мастерстве не родилось бы Слово столь искренней силы, не будь у автора этой чуткой и отзывчивой, чистой и доброй, этой редкостно красивой души!
Чтобы полнее ощутить её, надо прочитать письма Лидова к жене и дочерям, оказавшимся в далёком Чернолучье под Омском,— письма, проникнутые удивительной нежностью: «Ваш любящий до конца жизни отец».
Надо прочитать лидовские дневники самых страшных военных месяцев. Где, например, среди мыслей о начавшемся немецком наступлении на Вязьму и о положении обречённого города, который они вынуждены покидать, вас пронзит такая запись:
«Думал о судьбе знакомых мне ни в чём не повинных, мирных, хороших людей, о судьбе 12-летней Вали — нашей соседки. Её отец — на фронте, мать — на девятом месяце. Валя — умница, хорошая, воспитанная девочка. Когда я сказал ей: «Ничего, Валя, выживем», она ответила: «Выживем, да не все». Я улыбался ей, но знал, что она-то, наверное, и не выживет. Зная историю Минска, Смоленска и Гомеля, можно было предвидеть и трагедию Вязьмы».
Это он записал 2 октября 41-го. А 6 октября: «Вязьма накануне вечером эвакуирована — учреждениям было предложено покинуть город в 15 минут. (Валя, где ты? Где-нибудь на морозной дороге, среди ночи в поле с беременной матерью бредёшь на восток…)».
У него множество неотложных забот, со всех сторон — удары на его голову, но… он помнит о Вале!
Наверное, вспомнил её и тогда, когда стоял в Петрищеве над разрытой могилой, видя, что повесили немцы… совсем ещё девочку. Всего лет на шесть старше той Вали, да и его Светлана ненамного моложе…
Когда душа всё это вмещает и на всё откликается, только тогда может быть написана «Таня». Так, как она написана.
А начиная работу над вторым очерком — «Кто была Таня» (уже стало известно, что это Зоя Космодемьянская), Лидов записал в дневнике следующее:
«Ещё там, в придорожной избе, слушая рассказ старика, хозяйка сказала: «Неужто всё это правда, неужто бывают такие?» Да, «такие» были, есть и будут. Я хочу рассказать в этом очерке, откуда берутся «такие». Я хочу показать, что не порыв чувств, а большая любовь к Родине, к своему народу помогла Зое совершить подвиг».
Он сумел в своём очерке это показать. И сделал ещё больше: ценой собственной жизни доказал, что такие у нас есть и будут.
Вместе с другом Сергеем Струнниковым, военным фотокорреспондентом «Правды», сделавшим потрясающий снимок истерзанной «Тани», он погибнет при исполнении служебных обязанностей 22 июня 1944 года. Ровно три года спустя после начала войны и меньше чем за год до нашей Победы.
Его публикации о Зое Космодемьянской нашли отзвук в сердцах советских людей, и она живёт в памяти народа и сегодня. Рассказы очевидцев, жителей деревни, вызывают потрясение и восхищение мужеством, невероятной силой духа совсем юной нашей соотечественницы.
— Мне не страшно умирать, товарищи, — успела сказать Зоя уже с петлёй на шее.— Это — счастье умереть за свой народ…
И ещё успела крикнуть громким и чистым голосом, обращаясь к стоящим вокруг местным жителям:
— Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь! С нами Сталин! Сталин придёт!..
На Руси испокон веку великомученики становились святыми. И она стала великомученицей. То есть в восприятии народа — истинно святой.

Виктор Кожемяко, по страницам газеты «Правда» Источник

 
 

Метки: , , ,

Эстонским эсесовцам пытаются присвоить статус борцов зв свободу


Немецкие СМИ обсуждают планы министра обороны Эстонии Марта Лаара присвоить ветеранам СС статус борцов за свободу. Войдя в образ жертвы, балтийские страны забыли о своей роли в Холокосте, считает Frankfurter Rundschau.Подразделения эстонского СС, которые попали во внимание прессы в связи с последними событиями, не запятнали свои руки в крови во время массового убийства евреев — они сражались преимущественно против советских войск. Однако добровольцы из местного населения в полувоенных формированиях и полиции помогали осуществлять депортации и расстрелы во всех трех балтийских государствах.

Едва ли в каком-нибудь другом регионе, захваченном нацистами, созданная ими машина смерти работала так эффективно, как в балтийских странах, пишет немецкая газета. В Латвии, например, было убито 95 процентов из 70 тысяч евреев. В официальных представлениях об истории, распространенных в балтийских государствах, участие в Холокосте едва ли играет какую-то роль. Позиция жертвы значительно удобнее. Она настолько удобна, что ее распространяют и на современные феномены: когда балтийские политики критикуют решения Евросоюза, они с удовольствием сравнивают его с СССР. Это тут же провоцирует ответную реакцию, историческая память сообщает о том, что нация находится в опасности.

Когда эстонцы и латвийцы воздают почести своим ветеранам СС как борцам с коммунизмом (отдельного литовского подразделения СС не существовало), это напоминает ситуацию, когда завсегдатай немецкого кабачка проворчит, что «во времена Адольфа» в стране, по крайней мере, не было безработных.

Однако ужасающую историю национал-социализма нельзя разделить на светлые и темные стороны — на строительство автобанов и Холокост. Тот, кто представляет балтийских эсесовцев в качестве патриотов, которые разве что носили не совсем политкорректную униформу, не извлек никаких уроков из истории, в которой очень редко встречается однозначно белое или однозначно черное, и все со всем взаимосвязано.

Дмитрий Вачедин, «Немецкая волна»

По материалам http://kprf.ru

 
 

Метки: , , , , , , ,

Юрий Белов: Эйфория и крах Франца Гальдера


Московская битва уже 70 лет как вошла в анналы всемирной истории. Победа в ней Красной Армии означала крах стратегии блицкрига — «молниеносной войны» против СССР. Авантюристичность её стала очевидной после провала наступления на Москву немецко-фашистских войск 15 ноября 1941 года. Осознавали ли это наиболее дальновидные профессионалы войны — военачальники третьего рейха? Да, осознавали, но ничего изменить не могли.

Генерал-нацист

Почему Гитлер и его генералы вели свои войска к заведомому их поражению под Москвой? Ответ на данный вопрос помогает получить «Военный дневник» Франца Гальдера — генерал-полковника, начальника генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии. Дневник был издан в СССР в 1971 году.
Гальдер — один из авторов военной стратегии блицкрига, плана «Барбаросса» («молниеносной войны» против СССР). Это он вместе с генералом Паулюсом разработал проект нанесения главных ударов вермахта по трем направлениям: Ленинград, Москва, Киев. Будучи потомственным германским милитаристом и активным участником подготовки захватнической войны против Советского Союза, Гальдер входил в узкий круг тех, с кем Гитлер общался почти ежедневно на протяжении ряда лет (1938—1942 гг.). Он начал вести свой дневник до нападения Германии на СССР и продолжал ежедневные записи в нём с 22 июня 1941 года по 24 сентября 1942 года — 460 дней войны.
«Военный дневник» генерала Гальдера — документальное свидетельство расистской агрессии германского фашизма. Жаждой этой агрессии была охвачена военная элита, вся без исключения. Столетиями она формировалась в тевтонском, прусском духе, нашедшем в фашизме своё наивысшее воплощение. Адольф Гитлер был своим человеком для немецких генералов. Нет ничего удивительного в том, что в «Военном дневнике» Франца Гальдера часто и с нескрываемым удовольствием приводятся высказывания его фюрера, в которых очевидна патологическая ненависть к России, Советскому государству. Вот записанные генералом слова Гитлера, сказанные им на совещании в Бергхофе 31 июля 1940 года: «Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим всё государство целиком». Данная цель была общей для Гитлера и его генералов.
Стоит остановиться на нерасторжимости военной и государственно-идеологической элиты в период гитлеровской диктатуры. Стоит потому, что в мемуарах немецких генералов этот факт не признаётся и вся вина за развязывание войны против СССР, равно как и за поражение в ней Германии, возлагается на Гитлера и его ближайшее окружение — Гесса, Геринга, Гиммлера, Геббельса… Генералы вермахта предстают в их мемуарах чуть ли не как простые исполнители воли фюрера. На самом деле они сыграли ничуть не меньшую роль в подготовке человеконенавистнической войны против Советского Союза, чем идеологи и политики германского фашизма. Они понимали и знали, что делали. Знали всю подноготную замысла гитлеровской агрессии.
Для военного руководства нацистской Германии взятие Москвы и Ленинграда имело не только военно-стратегическое значение, но и политическое — уничтожение Советского государства, а также и геополитическое — выход на магистральный путь к установлению мирового господства. Именно идею мирового господства (вожделенную в первую очередь для финансово-промышленного капитала) предложил Гитлер наследникам Шлиффена, Людендорфа, Гинденбурга. Её он представил в слегка закамуфлированном виде, как только стал рейхсканцлером. Об этом свидетельствует дошедшая до нас запись первого выступления Гитлера перед генералами.
«3 февраля 1933 г., Берлин. Высказывания рейхсканцлера Гитлера, изложенные перед главнокомандующими сухопутными войсками и военно-морскими силами во время посещения генерала пехоты барона Гаммерштейн-Эквода на его квартире. Цель всей политики в одном: снова завоевать политическое могущество… Строительство вермахта — важнейшая предпосылка для достижения цели… Как следует использовать политическое могущество, когда мы приобретем его? Возможно, отвоевывание новых рынков сбыта, возможно — и, пожалуй, это лучше — захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная германизация».
«Drang nach Osten!» — эти слова стали молитвой генералов вермахта. В «Военном дневнике» Гальдера отражено полное его согласие с расистскими устремлениями Гитлера. Генерал-нацист рассуждает в своих дневниковых записях о реализации бесчеловечных намерений с таким деловитым спокойствием, как если бы речь шла об эффективном управлении только что приобретенным новым поместьем. Читаем: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом будем вынуждены кормить в течение зимы. Задачу уничтожения этих городов должна выполнить авиация. Для этого не следует использовать танки. Это будет «народное бедствие», которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще».
«Военный дневник» генерала Гальдера содержит немало документальных свидетельств о решающей цели фашистской агрессии: уничтожение России — СССР как главное условие победы Германии во Второй мировой войне. Без ее достижения немыслимо было поставить Запад, весь мир на колени перед гитлеровским рейхом. Битва за Москву, таким образом, объективно приобретала всемирно-историческое значение, что отлично сознавали руководители вермахта.
13 сентября 1941 года, за 17 дней до первого наступления на столицу СССР, генерал Гальдер приводит в «Дневнике» выдержки из одобренной Гитлером Памятки верховного главнокомандования о стратегическом положении на Восточном фронте в конце марта 1941 года. В ней говорилось: «Разгром России является ближайшей и решающей целью войны, для достижения которой следует использовать все силы, не являющиеся необходимыми на других фронтах (выделено мною. — Ю.Б.). Поскольку эта цель не будет полностью достигнута в течение 1941 года, то продолжение восточной кампании в 1942 году должно стоять сейчас на первом месте в нашем планировании… Только после исключения России как военного фактора можно будет при возможной поддержке Франции (расчёт на надёжность Петэна. — Ю.Б.) и Испании начать в крупных масштабах войну против Англии на Средиземном море и в Атлантическом океане».
Обращает на себя внимание оговорка: «Поскольку эта цель не будет полностью достигнута в течение 1941 года…» Руководство вермахта осознавало, что план «Барбаросса» проваливается. Причиной тому служило неожиданное и невиданное доселе для немцев (армию Франции повергли в прах за полтора месяца!) сопротивление Красной Армии, всё чаще и чаще наносившей разящие контрудары по противнику. Чтобы спасти план «молниеносной войны» от полного провала, оставалось одно: взять Москву.
Историческое значение битвы за Москву, как никто другой, понимал Сталин. Именно поэтому он остался в столице, связав свою судьбу с судьбой её защитников. Именно поэтому принял нелегкое и мужественное решение провести парад войск на Красной площади 7 ноября 1941 года. Глубинное народное понимание значения Московской битвы для судьбы Отечества выразил политрук Клочков: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Огромная страна готова была к смертному бою.

Наступление любой ценой

Франц Гальдер — один из наиболее активных творцов плана «Барбаросса» — вложил в него свои немалые знания в области стратегии и тактики нанесения мощного молниеносного удара по противнику. План «Барбаросса» продумывался долго и тщательно. Длительно и скрытно готовилась к нападению на СССР гитлеровская Германия. Западные историки и военные мемуаристы пытаются всячески преуменьшить размах её подготовки к войне и представить нападение на Советскую страну чуть ли не плодом импровизации Гитлера. «Военный дневник»
Ф. Гальдера документально свидетельствует о чрезвычайной продуманности немецко-фашистской агрессии против Советского Союза. Да, план «Барбаросса» оказался авантюристичен с точки зрения рокового для германского фашизма посыла о якобы неспособности Советского государства выдержать внезапный удар страшной силы почти по всей линии его западной границы. Такого не выдержало бы ни одно государство мира. Но с точки зрения военного оперативного искусства (требующего прежде всего сосредоточения максимума вооруженных сил на главных направлениях удара, одновременного действия сухопутных сил, авиации и т.д.) план «Барбаросса» был разработан с высокой степенью мастерства.
Первые дни и недели войны были особенно тяжёлыми для нашей армии и народа. Внезапность (вероломство) вторжения и численное превосходство немецко-фашистских войск на избранных стратегических направлениях наступления позволили им быстро продвигаться вглубь нашей территории. Начальный период германской агрессии явился для Гальдера пиком его восторженного самодовольства: план «Барбаросса» вступил в действие! События развивались в соответствии с расчетами генерала. Записи «Военного дневника» первых дней войны часто начинаются словами: «Войска продвигаются в соответствии с планом», «Всё идет так, как мы предполагали». «Нет никаких оснований, — пишет Гальдер, — для внесения каких-либо изменений в план операции. Главному командованию сухопутных войск не приходится даже отдавать каких-либо дополнительных распоряжений».
Генерал, не скрывая удовольствия, отмечает, что взятие Вильнюса и Каунаса 24 июня произошло именно в тот самый день, когда эти города были заняты войсками Наполеона в 1812 году. Он уверен, что и Смоленск будет взят столь же быстро, как это удалось Наполеону. Военный гений фюрера (читайте в подтексте: и его, Гальдера) равен гению великого полководца! Путь на Москву открыт, полагает генерал. Осталось только взять Смоленск. «Фюрер считает, — пишет Гальдер 30 июня 1941 года, — что в случае достижения Смоленска в середине июля пехотные соединения смогут занять Москву только в августе». Небольшая досада: «только»… Но генерал не придает ей никакого значения. Он в эйфории. Он окрылен успехами: разработанный им план «молниеносной войны» полностью оправдывается! Быстротечный характер военных действий на Западе заявил о себе и в России! Стратегия блицкрига верна! Разница, по сравнению с войной на Западном фронте, как считал Гальдер, будет состоять лишь в сроках завершения военных действий: если для овладения Францией потребовалось полтора месяца, то для оккупации СССР нужны два-три.
Он был настолько уверен в скором окончании войны с Советским Союзом, что уже в первых числах июля 1941 года изложил в «Дневнике» соображения относительно дальнейшего плана завоевательных действий Германии. Будучи убежден, что СССР уже не представляет опасности в военном отношении, предлагал перенести завоевательные усилия на экономическое подавление нашей страны: «Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские ресурсы, создать новые вооруженные силы. Как только война на Востоке перейдет из фазы разгрома вооруженных сил противника в фазу экономического подавления противника, на первый план снова выступят дальнейшие задачи войны против Англии».
Написано это было 3 июля 1941 года. Шел 12-й день войны… Как видим, Гальдер отдавал должное индустриальной мощи Советского Союза, его богатым людским ресурсам. Брал он в расчет и огромность территории нашей страны, и, не в последнюю очередь, сопротивление Красной Армии. Увы, мысль о том, что ничего этого не учитывало военно-политическое руководство фашистской Германии, высказывалась не только в западной, но (бывало) и в советской литературе о войне. Ещё как учитывало!.. «Не будет преувеличением сказать, — писал Гальдер, — что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она ещё не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы ещё в течение многих недель».

Откуда такая уверенность генерала в том, что Россия повержена за 14 дней? Она происходила из опыта скоротечности войны на Западе, где война была войной армий, но не народа. Где, иными словами, она не стала Отечественной войной. Эта уверенность проистекала также из незнания народа и страны, против которых Германия развязала войну. Незнания и, соответственно, непонимания сущности советского строя как строя, социалистически преобразившего страну и народ и отвечающего коренным жизненным интересам последнего. Что и дало то единство армии и народа, которого не могло быть в странах буржуазного Запада. Именно это единство породило массовый советский патриотизм и героизм.
Гальдер предлагал «забрать у противника его промышленные районы». Ему в голову не могло прийти, что фабрики и заводы из районов, оказавшихся в зоне военных действий, будут перебазированы далеко на Урал, в Сибирь. И не только оборудование, но и миллионы квалифицированных производственных кадров (факт, не имеющий аналога в мировой истории). Ничего не вышло с экономическим подавлением СССР. Ничего из гигантской мощи советской индустрии не досталось фашистской Германии: промышленное оборудование, которое не успевали вывезти из зоны войны, уничтожалось перед приходом немцев. Было такое на Западе? Да ничего подобного! Вся промышленность Европы, покоренной гитлеровским рейхом, работала на вермахт.
Ни Гитлер, ни Гальдер, никто из фашистской политической и военной элиты не мог допустить мысли, что с первых дней войны в СССР возникнет массовое партизанское движение (оно оттянет на себя более 10% немецких войск), что героическая работа советских людей в тылу даст Красной Армии новейшую военную технику, которая качественно и количественно превзойдет технику противника. Что, наконец, ВКП(б) как сражающаяся партия выступит мобилизующей силой народа, а её вождь Сталин станет символом веры в победу над врагом, стратегом Победы. Вспомним ещё ведущую роль и единство русского народа, вспомним дружбу народов СССР в годы войны. Ни того, ни другого не должно было быть по расчетам идеологов гитлеровского рейха.
Всё сказанное явилось залогом победы Красной Армии в Московской битве. Казалось, всё тогда висело на волоске. Но почему волосок не порвался, понять можно было много позже — после По-беды 1945 года. Генералу Гальдеру не дано было осознать причины поражения немцев под Москвой, он был человеком другого мира: мыслил категориями завоевателя-нациста. Правда, редкие проблески отрезвления появились у него после Смоленского сражения. Тогда в его дневнике признавалось: «Совсем другой противник, поэтому — совсем другой опыт», «Первый серьезный противник», «До начала Смоленского сражения операция развивалась в соответ-ствии с планами, затем развитие замедлилось».

Разгром

Уже после взятия Смоленска главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Браухич на совещании подчинённых ему генералов вынужден был заявить: «Непрекращающаяся война действует людям на нервы. Поэтому понятна повышенная чувствительность. Но она должна иметь свои границы! Общее должно быть выше личного. Если это не получается, то какой бы ни был заслуженный военачальник, он должен уйти на отдых». Данный примечательный факт приведен в дневнике на 34-й день войны. До первого наступления на Москву оставалось ещё 67 дней, а нервы у немцев, как говорится, были уже ни к черту. Сопротивление Красной Армии нарастало.
Враг подошёл к Москве, имея превосходство в живой силе и технике, но был сильно измотан, нёс большие потери. 30 сентября 1941 года началось наступление вермахта на столицу, которое в конечном итоге провалилось. Провалилось и наступление, начатое 15 ноября. После него среди фронтовых военачальников появляется тревожная мысль: а не слишком ли дорогую цену приходится платить, наступая на Москву? В воздухе витал вопрос: а не придется ли зимовать в подмосковных снегах? В «Военном дневнике» Ф. Гальдера представлен процесс нарастания тревоги немецких генералов за исход Московской битвы. Поначалу эта тревога высказывалась осторожно. «Фельдмаршал фон Бок, — пишет Гальдер 18 ноября 1941 года, — как и мы, считает, что в настоящий момент обе стороны напрягают свои последние силы и что верх возьмет тот, кто проявит большее упорство».
Тот же Бок — командующий группой армий «Центр», наступающих на Москву, 29 ноября в разговоре с Гальдером высказывается уже куда определеннее: «Если развёрнутое сейчас наступление на Москву не будет иметь успеха на севере, Москва станет новым Верденом». Ещё более определенно выразил своё мнение начальник оперативного отдела группы армий «Центр» подполковник Тресков: «Нам нечего больше выжидать. Мы можем смело отдавать приказы на переход к зиме. Эти приказы должны содержать основные указания по ведению боевых действий и организации снабжения армии в зимних условиях. Следовательно, план наступления на Москву в этом году отпадает».
И что же Гальдер — внял он голосу разума? Ничуть. Того же 29 ноября 1941 года в его «Дневнике» записано: «Высшее командование считает необходимым продолжать наступление, несмотря на опасность полного истощения войск. Я заявил, что эта точка зрения совпадает с мнением ОКХ (ОКХ — главное командование сухопутных войск. — Ю.Б.)». Гальдер, как и Гитлер, готов был спасать план «Барбаросса» любой ценой, прекрасно понимая, что крах этого плана может привести к краху всей восточной кампании.
30 ноября 1941 года генерал фиксирует потери на советско-германском фронте с 22 июня по 26 ноября 1941 года. Они огромны. Общие потери войск — 743112 человек, то есть 23,12% средней общей численности войск Восточного фронта (3,2 млн. человек). Некомплект на фронте — 340000 человек. Автопарк имеет не более 50% исправных машин. Логика здравого смысла подсказывает необходимость перехода к обороне. Но вопреки логике, Гальдер 1 декабря в разговоре с фон Боком подчеркнул: «Нас также беспокоит повышенный расход сил. Однако нужно попытаться разбить противника, бросив в бой все силы до последнего». Что это — фанатизм? Нет, безысходность. Как и Гитлер, Гальдер готов был идти ва-банк: или во что бы то ни стало победить под Москвой и взять русскую столицу, или пустить под откос годами разрабатываемую доктрину блицкрига и оказаться перед неизбежностью войны со многими неизвестными, к которой Германия не готовилась. Вермахт ещё был очень силён, но противник становился всё грознее и страшнее для него.
5 декабря 1941 года Гальдер пишет: «Фон Бок сообщает: силы иссякли. 4-я танковая группа завтра уже не сможет наступать. Завтра он сообщит, есть ли необходимость отвести войска. Главком сообщил о своём решении уйти в отставку».
А 6 декабря началось контрнаступление советских войск под Москвой, завершившееся разгромом гитлеровской армии. Этого контрнаступления не ожидали главари вермахта и его верховный главнокомандующий. Разгром был полный, о нём узнал весь мир. Гитлер не желал признавать поражения. 6 декабря 1941 года в дневниковой записи Гальдера приводится успокоительное высказывание фюрера: «Русские нигде не отойдут сами. Мы также не можем себе этого позволить. Принципиально нет никаких сомнений и колебаний в отношении сокращения линии фронта». Итак, всего лишь «сокращение линии фронта», а не поражение. Гальдер, следуя «сдержанной» оценке Гитлером положения немецких войск под Москвой, 7 декабря делает в «Дневнике» запись призрачно-обнадёживающего характера: «Противник совершил прорыв с севера на Клин. В районе восточнее Калинина противник также на ряде участков вклинился в наш фронт, но эти вклинения пока удалось локализовать».
Однако разгром немецко-фашистских войск был столь велик, что Гитлеру пришлось 20 декабря 1941 года (о чём сказано в «Дневнике») объявить приказом строжайшее выполнение следующих задач: «1. Держать оборону и сражаться до последнего», «2. При этом добиваться выигрыша во времени», «3. Использовать энергичных офицеров… для сбора военнослужащих, отколовшихся от своих частей, и отправки их на передовую», «4. Все имеющиеся в распоряжении части, находящиеся на родине и на Западе, направить на Восточный фронт», «5. У пленных и местных жителей безоговорочно отбирать зимнюю одежду. Оставляемые селения сжигать» (выделено мною. — Ю.Б.), «6. Истребительные отряды для борьбы с партизанами обеспечить на родине хорошим зимним обмундированием».
Эти задачи были поставлены в первую очередь перед сухопутными войсками. Начальнику штаба данных войск генерал-полковнику Гальдеру недолго оставалось заниматься их решением. После поражения вермахта под Москвой по приказу Гитлера началась чистка генералитета. Фюреру нужны были жертвы, чтобы сохранить в зомбированном сознании немцев свой образ величайшего стратега. С февраля по октябрь 1942 года по его приказу были уволены из армии 185 генералов. Среди них — Браухич, Бок и Гальдер. Последняя запись «Военного дневника», датированная 24 сентября 1942 года, заканчивается словами: «После дневного доклада — отставка, переданная фюрером (мои нервы истощены, да и он свои поистрепал; мы должны расстаться…)»
Как всё чуть ли не по-семейному: нервы всему виной… Ещё 14 июля 1942 года, когда исполнилось сорок лет службы Гальдера в армии, фюрер пригласил его на чашку чая и вручил свой портрет в серебряной рамке с собственной надписью. Трогательная немецкая сентиментальность. И вот…
Отставка Гальдера — не личный конфликт Гитлера с начальником генштаба сухопутных войск. Причина отставки — провал плана «Барбаросса». Блестящий образец прусской военной науки разбился о мужество, героизм и стойкость советского солдата — от рядового до Верховного Главнокомандующего. Именно он, советский солдат, «развеял миф» (по словам Сталина) о непобедимости гитлеровской армии, нанёс ей первое крупное поражение во Второй мировой войне. Именно он похоронил под Москвой план «Барбаросса». Об этой причине своего краха генерал Гальдер никогда не думал.
Его крах стал лишь одним из олицетворений будущего краха всей фашистской Германии. Генералу Гальдеру еще повезло: ему не пришлось вести свой «Дневник» до 9 мая 1945 года.

По страницам газеты «Правда» http://www.gazeta-pravda.ru, Юрий Белов

По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 9 декабря, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , ,

Малоизвестные страницы истории. Как разгромили немцев под Москвой


Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества. Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

«Поворотный пункт» войны

Многие немецкие генералы, указывал Ширер, «считали, что, если бы им была предоставлена свобода выбора и они отвели войска с позиций под Москвой, оказавшихся непригодными для обороны, они бы в значительной степени сохранили как личный состав, так и боевую технику, располагали бы более благоприятными условиями для перегруппировки и даже для контратак… И тем не менее впоследствии некоторые генералы неохотно признавали, что благодаря директиве Гитлера войска прекратили отход и сражались на каждом рубеже, тем самым, вероятно, избежав гибели среди снегов России».
Эту точку зрения лучше всего сформулировал генерал Блюментрит: «Фанатичный приказ Гитлера о том, что войска должны остановиться и сражаться на каждой позиции независимо от местности и неблагоприятных условий, несомненно, был правильным. Гитлер понял, что любое отступление через снежные заносы и покрытую льдом местность в течение нескольких дней приведет к развалу фронта». С этим соглашался генерал Типпельскирх: «Это было одним из крупных достижений Гитлера… Если бы началось отступление, оно могло превратиться в паническое бегство». Тогда в воздухе витал призрак бесславного отступления наполеоновской армии из Москвы в 1812 году.
О тягостном настрое в немецкой армии говорят записи Гальдера. «Очень тяжелый день», — не раз он повторял такие слова, описывая очередной прорыв советских войск. «30 декабря. Снова тяжелый день!.. Фюрер по телефону вел возбужденные переговоры с фон Клюге. Он отклонил ходатайство об отводе войск северного фланга 4-й армии». Гитлер приказал 3 января 1942 года: «Цепляться за каждый населенный пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего патрона, до последней гранаты — вот что требует от нас текущий момент». Перед этим, 20 декабря 1941 года, он отдал бесчеловечный приказ: «Населенные пункты — сжечь. У местного населения отобрать теплую одежду».
Гудериан впоследствии написал: «Наше наступление на Москву провалилось. Все жертвы и лишения наших храбрых солдат оказались напрасными. Мы потерпели серьезнейшее поражение». Блюментрит, занимавший пост начальника штаба 4-й армии, понял: «Это был поворотный пункт нашей Восточной кампании — надежды вывести Россию из войны в 1941 году провалились в самую последнюю минуту… Кампания в России, а особенно её поворотный пункт — Московская битва, нанесла первый сильнейший удар по Германии как в политическом, так и военном отношениях. На Западе, то есть в нашем тылу, больше не могло быть и речи о столь необходимом нам мире с Англией».
Масштабы поражения измерялись не только этим. Гальдер это понял, хотя и несколько позднее. «Разбит миф о непобедимости немецкой армии, — писал он. — С наступлением лета немецкая армия добьется в России новых побед, но это уже не восстановит миф о ее непобедимости. Поэтому 6 декабря 1941 года можно считать поворотным моментом в краткой истории Третьего рейха, причем одним из самых роковых моментов». А Д. Фуллер заключил, что после поражения под Москвой «германская армия так и не вернула утраченную энергию, а в глазах всего мира она лишилась ореола непобедимой армии».

Несостоявшиеся победители о поражении

Подчеркнем важную мысль в процитированном рассуждении Гудериана: после поражения под Москвой «не могло быть и речи о столь необходимом нам мире с Англией». Длительная война одновременно на востоке и на западе вела Германию к неминуемому краху. Это понимали и сам Гитлер, и его окружение.
Как же трактуют это поражение германской армии западные исследователи и немецкие генералы? Начальник оперативного руководства вермахта А. Иодль сказал на совещании в Мюнхене 7 ноября 1943 года: «Однако на Востоке стихийное бедствие зимы 1941 года властно воспрепятствовало даже самой сильной воле, заставив нас остановиться».
Фуллер рассудил: «С полным основанием можно считать, что не сопротивление русских, как бы велико оно ни было, и не влияние погоды на действия германской авиации, а грязь, в которой застрял германский транспорт за линией фронта, спасла Москву». В журнал боевых действий штаба группы армий «Центр» 19 октября записали: «В ночь с 18 на 19 октября на всём участке фронта группы армий прошли дожди. Состояние дорог настолько ухудшилось, что наступил тяжёлый кризис в снабжении войск продовольствием, боеприпасами и особенно горючим. Состояние дорог, условия погоды и местности в значительной мере задержали ход боевых операций».
Якобсен писал в таком же духе о немецком поражении под Москвой: «Начавшийся период распутицы замедлил быстрое продвижение группы армий «Центр»… Хотя советские историки и по сей день недооценивают это обстоятельство, оно явилось важным фактором последующей неудачи. Ведь наступление на Москву на несколько недель увязло в грязи, замедлилось». Но зарубежные историки и мемуаристы, указывая на раскисшие дороги как основной фактор неудач немецкой армии в октябре 1941 года, делают вид, что распутица никак не сказалась на действиях советских войск. Грязь и бездорожье очень мешали отступающим советским войскам выводить с собой орудия, автомашины, радиостанции. В докладе в штаб фронта командующий 16-й армией К. Рокоссовский сообщил: «Состояние дорог настолько плохое, что создаётся угроза невозможности вывести материальную часть артиллерии и всех типов машин».
4 ноября начались морозы, грязь исчезла. «Наступила русская зима, которая создала величайшие трудности для не подготовленных к таким природным условиям немецких войск». Неужели германский генштаб, разрабатывая план «Барбаросса», ничего не знал о том, что в России бывает зима, которая создаёт «величайшие трудности» как для чужих, так и для своих войск? Многие на Западе всё ещё не хотят признать очевидной истины: в самой основе германский план нападения на СССР был авантюристичен.
Третий том «Истории войн» характерен очевидным умалением решающей роли СССР в победе над Германией. Его составитель В. Подольников, преподнося недостоверные сведения, игнорировал советские исследования и даже западные труды, дающие более или менее объективную картину войны. К тому же он плохо знает то, о чем рассуждает. Он, например, пишет, что «советские войска достигли Дуная в Бухаресте (1 сентября)». Но Дунай течет в полусотне километров от столицы Румынии.
Перепевая оправдания гитлеровских генералов, авторы тома видят причины поражения немцев под Москвой в скверных дорогах и плохой погоде: «Осенние дожди превратили дороги в болото, а затем началась суровая русская зима». Кроме жуткой погоды и плохих дорог, виноват в провале германского наступления на Москву, конечно, Гитлер, помешавший мудрым и многоопытным немецким генералам завершить войну блистательной победой. Выносится за скобки то, что он не помешал им за две недели разгромить Польшу, за 44 дня — Францию. В Германии есть люди, которые считают Гитлера гением, в книге американца М. Лэннинга «100 великих полководцев» он стоит среди них под №14, расценивается выше, чем наши полководцы Пётр Великий, Суворов, Конев, Жуков.
Однако Резун-Суворов в книге «Самоубийство. Зачем Гитлер напал на Советский Союз?» (2000 год) обрисовал Гитлера и его генералов весьма недалекими, не понимающими основ военного искусства. Выходит, был крайне низкий уровень подготовки Красной Армии, очень глупы были её командиры, если, воюя с неумелым, тупым противником, оснащенным к тому же негодной техникой, наши войска терпели жестокие поражения и отступили далеко на восток — до Москвы и Сталинграда. Книга ставит задачу запутать читателя, породить в его душе хаос. Показывая нашего опасного врага в уничижительном плане, откровенно умаляя его силу, Резун избрал такой примитивный ракурс в освещении Великой Отечественной войны для того, чтобы обесценить великий подвиг советского народа, снизить в глазах читателей значение его немеркнущей победы над фашистской Германией.
А. Ерёменко справедливо осуждал «стремление оглупить Гитлера и его генштаб, имевшее хождение в нашей военно-исторической литературе»: «У Гитлера была масса просчетов. Вместе с тем надо признать, что многие из его решений с оперативной и подчас со стратегической точки зрения были верными. …Перед нами был сильный, искушенный в военной науке враг». Манштейн считал, что Гитлер «обладал какой-то интуицией» при решении оперативных вопросов. В 1940 году генералу «оставалось только удивляться тому, с какой быстротой он разобрался в точке зрения, которую группа армий отстаивала в течение вот уже нескольких месяцев».
Победы Красной Армии серьезно снизили моральный дух немцев. За время битвы под Москвой 62000 немецких солдат и офицеров были осуждены военными трибуналами за дезертирство и самовольное отступление. Солдат А. Реннеке писал 6 января 1942 года сестре Эльзе в Мюнхенберг: «Я весь в грязи, не брит. Вши на наших телах танцуют польку. Мы выглядим намного старше своих лет. А мне только 22 года». Унтер-офицер Георг Буркель 14 декабря 1941 года признавался: «Относительно русских мы сильно просчитались. Те, которые воюют с нами, не уступают нам ни в одном виде оружия, в некоторых даже превосходят нас».
Гитлер снял с занимаемых постов 35 высших военачальников. 17 декабря он назначил себя на пост главнокомандующего сухопутными войсками Германии.

Поклонники гитлеровских генералов

В романе «Генерал и его армия» Г. Владимов, по словам писателя-фронтовика В. Богомолова, изобразил «с наибольшей любовью и уважением» немецкого генерала Гудериана, войска которого осквернили Ясную Поляну — нашу национальную святыню: он якобы антигитлеровец, «нежный любящий супруг», «мудрый, гуманный, высоконравственный человек». Но это он судил немецких генералов, выступивших в 1944 году против Гитлера, он с восторгом писал о фюрере в «Воспоминаниях солдата»: «Гитлер — в высшей степени умный человек, он обладал исключительной памятью. Гитлер обладал необыкновенным ораторским талантом; он умел убеждать не только народные массы, но и образованных людей… Самым выдающимся его качеством была огромная сила воли, которая притягивала к нему людей. Эта сила воли проявлялась столь внушительно, что действовала на некоторых людей почти гипнотически».
Армия Гудериана оставила в 1941 году кровавый и разбойничий след на нашей земле. В Ясной Поляне были дрова, но немцы топили печи книгами. Владимов с умилением писал о нем: «как христианин он не мог поднять руки на безоружного», видимо, поверив в то, как Гудериан представил себя: «Сам я противник всякого убийства. Наша христианская религия даёт в этом отношении ясную заповедь». Гудериан в мемуарах «Воспоминания солдата» заявил, что он запретил в своей группе армий бесчинства в СССР, ибо грабежи и насилия подрывают воинскую дисциплину. На самом деле этот «гуманист» приказывал: «У военнопленных и местных жителей беспощадно отбирать зимнюю одежду. Все оставляемые пункты сжигать. Пленных не брать!»
В статье «Ясная Поляна в 1941 году: правда и пропаганда» Е. Константинова отрицала утверждения «советской пропаганды …о варварстве и бесчинствах» немецких оккупантов. Ну, устроили пожар в спальне Л.Н. Толстого, комнате С.А. Толстой и библиотеке, из 14 комнат бытового музея исчезли 93 мемориальных экспоната, 37 предметов из спальни Софьи Андреевны, из литературного музея захватчики утащили «книги, картины, скульптуры чисто идеологического содержания». Вырубили в Ясной Поляне 2143 дерева, устроили кладбище немецких солдат около могилы Л. Толстого, сожгли в окрестностях имения, деревни, амбулаторию, общежитие, Яснополянскую школу, построенную А.Л. Толстой и названную именем великого писателя. Ведь «война есть война». Хотелось бы заявить: абсурдно и безнравственно утверждать, будто в Ясной Поляне оккупанты «не посягнули ни на одну из самых дорогих русских святынь», «не совершали сознательного акта надругательства». Устроенные ими пожары и грабежи безоговорочно уличали их в очевидном вандализме.
Но Константинова не унимается: какие же ловкачи-де советские журналисты: уже 13 декабря 1941 года, через 4 дня после изгнания немцев из Ясной Поляны, «Комсомольская правда» начала печатать дневник М. Щёголевой «Черные дни Ясной Поляны», и в связи с этим Константинова бросает циничную ремарку: «Завидная оперативность». Для неё чужд героический настрой советского народа в военное время, ей непонятно, что люди жили по особым законам, которые требовали от газетчиков самого быстрого отклика на злободневные проблемы.
Вызывает недоумение то, как В. Мельников в книге «Их послал на смерть Жуков?» «скромно» трактует итоги Московской битвы: «Говорить о разгроме врага под Москвой, как это постоянно отмечается в нашей исторической литературе, не приходится. Когда речь идёт о разгроме — враг должен без оглядки бежать в панике… Происшедшее под Москвой можно квалифицировать как победу оперативного масштаба». Для сведения Мельникова приведем свидетельство одного из немецких вояк — Густава Вальтера: «Наше отступление от Тулы началось 14 декабря 1941 года. Связь между батальонами часто терялась, и каждый действовал самостоятельно. Начался беспорядок. Наш батальон несколько раз окружали. Часто мы отступали днём и ночью. Питание было плохое. Крайнее физическое напряжение и наши потери значительно ухудшили настроение солдат».
Наше наступление привело германскую армию к тяжкому стратегическому поражению. Она отступила от Москвы на 150—300 километров, в битве за советскую столицу она потеряла более 500000 человек, 1300 танков, 2500 орудий. Потери личного состава группы армий «Центр», действовавшей на Московском направлении, составили, по немецким данным, 772000 человек. К концу марта 1942 года в 16 танковых дивизиях, сражавшихся на Восточном фронте, осталось всего 140 боеспособных машин. В книге «Гриф секретности снят» отмечено, что в Московской оборонительной операции мы безвозвратно потеряли 514300 человек, а в контрнаступлении — 139586 человек. На РТР же 5 декабря 2001 года объявили: в Московской битве погибли более двух миллионов наших солдат и офицеров, а воевали они саблями XIX века, взятыми из музеев.

Значение битвы за Москву

А. Василевский подчеркивал: «Это была первая в Великую Отечественную крупная наступательная операция стратегического значения, в итоге которой ударные группировки врага под Москвой были разгромлены и отброшены к западу на 100, а в ряде мест и до 250 км. Непосредственная угроза Москве и всему Московскому промышленному району была ликвидирована, и контрнаступление под Москвой переросло в общее наступление советских войск на западном направлении. Под воздействием сокрушительных ударов план «Барбаросса» рухнул, а его основа — теория молниеносной войны — потерпела полный крах, заставив фашистское руководство перейти к ведению стратегии затяжной войны».
Особое значение имело то, что после краха блицкрига и пора-жения под Москвой Германия оказалась вынужденной перейти к стратегии губительной для нее затяжной войны. Впервые в войне у немецкой армии была вырвана инициатива. Правда, в середине 1942 года она снова захватила её, но в битве под Сталинградом потеряла окончательно. Германский генерал К. Рейнгардт в исследовании о битве под Москвой пришёл к выводу, что «несгибаемое упорство советского командования и его вооруженных сил, их умение использовать климатические условия, а также своевременная переброска резервов из восточных районов страны и создание новых формирований окончательно перечеркнули стратегические планы Гитлера».
А. Исаев в своей книге «Антисуворов. Десять мифов Второй мировой» пишет: «Разработчик «Барбароссы» Ф. Паулюс считал, что в Советском Союзе «большие людские резервы из-за недостатка в командных кадрах и материального снабжения не смогут быть полностью использованы». В случае войны, по мнению верховного командования германских сухопутных войск, Советский Союз мог в принципе отмобилизовать 11—12 млн. человек, однако нехватка командных кадров и техники не позволит ему сделать это. Реальной считалась мобилизация 6,2 млн. человек. Предполагалось, что СССР выставит 107 дивизий первой волны, 77 — второй и 25 — третьей, то есть всего — 209 дивизий.
По плану «Барбаросса» предстояло «разбить эти дивизии каскадом следовавших одна за другой операций на окружение». На самом деле в 1941 году были сформированы 336 дивизий — намного больше, чем предполагало встретить гитлеровское командование, начиная войну против СССР. А. Уткин установил: «С начала Великой Отечественной войны из внутренних округов было брошено 70 дивизий. В то же время в этих округах были сформированы еще 194 дивизии и 94 бригады».
Уже 11 августа 1941 года начальник немецкого генштаба Гальдер пришел к огорчительному выводу: «Общая обстановка всё очевиднее и яснее показывает, что колосс Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и в особенности на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину».
«Перманентная мобилизация, — отмечал А. Исаев, — оказалась весьма неприятным сюрпризом для немцев. Теперь для достижения успеха вермахту нужно было перемалывать советские дивизии быстрее, чем их формируют и восстанавливают. Задачей советской стороны было избегать крупных катастроф и постепенно накапливать резервы для перехвата стратегической инициативы… Был организован непрерывный конвейер восстановления существующих и формирования новых соединений. Противопоставить стратегии перманентной мобилизации немцы ничего не смогли». Это заключение было особенно верно для 1941—1942 годов.
В июне 1945 года Кейтель заявил, что после поражения немецких войск под Москвой он не представлял себе «военного решения» всей Восточной кампании. Гальдер назвал это поражение «катастрофой» и «началом трагедии на востоке». Блюментрит признал: «Московская битва принесла немецким войскам первое крупное поражение во Второй мировой войне. Это означало конец блицкрига, который обеспечил Гитлеру и его вооруженным силам такие выдающиеся победы в Польше, Франции и на Балканах. …Многие из наших руководителей сильно недооценили нового противника. После молниеносных побед в Польше, Норвегии, Франции и на Балканах Гитлер был убежден, что сможет разгромить Красную Армию так же легко, как своих прежних противников».
Английский военный историк А. Ситон в книге «Битва за Москву» (1980 год) подчеркивает, что это было «самое кровавое и жестокое сражение Второй мировой войны». Есть основания считать битву под Москвой началом коренного перелома в войне. В 1985 году на Международном научном симпозиуме в Штутгарте обсуждалась тема «Декабрь 1941 года — поворотный пункт войны». На нём американский ученый Ч. фон Лютишоу, «признавая роль битвы под Москвой, успех советских войск объяснял… вступлением США в войну против Японии». Но ведь ясно, что немецкий блицкриг провалился до японского нападения на США.
Адмирал Н. Кузнецов, вопреки распространенному мнению, не склонен был «битву под Москвой считать уже переломной», полагая, что она «создала известные предпосылки для перелома, но всё-таки переломными являются два сражения — под Сталинградом и Курская битва». В этой мысли есть свой несомненный резон, но вместе с тем следует иметь в виду огромное морально-психологическое значение победы под Москвой — и не только для советского народа. До этого фашистская Германия не знала поражений. Только Советский Союз смог остановить её победное шествие. Разгром под Москвой потряс сознание германских войск. Он показал, что немцы не всесильны, их можно бить и побеждать, на глазах всего мира был развеян миф об их непобедимости, который распространялся нацистской пропагандой. Всё это укрепило нашу уверенность в победе.

После Московской битвы

В конце лета 1941 года Гитлер одобрил Памятку ОКВ о стратегическом положении. 13 сентября Гальдер писал о её сути: поскольку разгром России не будет полностью достигнут «в течение 1941 года, продолжение Восточной кампании в 1942 году должно стоять сейчас на первом месте». Ширер предположил: «Гитлер …давно понял, что его замыслы завоевать Россию — не только в шесть месяцев, но и когда-либо — сорвались. В дневниковых записях от 19 ноября 1941 года генерал Гальдер излагает суть доклада фюрера перед группой офицеров из высшего командования. Хотя его армии находятся всего в нескольких милях от Москвы и всё ещё силятся захватить её, Гитлер оставил надежду разгромить Россию в этом году и все свои помыслы направил на достижение целей в следующем году». Гальдер записал вкратце идеи фюрера: «Задачи на будущий (1942) год. В первую очередь — Кавказ. Цель — выход к южной русской границе. Срок: март — апрель».
11 декабря Германия объявила войну США. Чем было обусловлено такое неожиданное решение? Гитлер хотел всему миру и немецкому народу показать, что поражение под Москвой не имеет серьезного военного значения, что Германия настолько сильна, что может бросить вызов даже США. Свою роль играло и то, что теперь немецкие подводные лодки могли топить и американские суда в любом месте земного шара. Но главное, пожалуй, другое. Германия этим объявлением войны хотела бы-стрее подтолкнуть Японию к нападению на СССР, показать, что у них общие враги, общие главные интересы, значит, они должны быть едиными в войне против них.
По Д. Наджафарову, найден документ о том, что «Сталин и Гитлер тайно встречались во Львове накануне Второй мировой войны». Этот «документ» — дезинформация, его подписал 17 октября 1939 года руководитель ФБР Дж. Эдгар Гувер.
Откровенный космополит режиссер М. Розовский 15 апреля 2007 года в телепрограмме В. Познера «Времена» отстаивал другую фальшивку — о том, что якобы по указанию Сталина наши разведчики 20 февраля 1942 года тайно встречались с представителями германского командования, обсуждали «вопросы установления сепаратного перемирия, а затем и сепаратного мира между СССР и гитлеровской Германией и даже совместной борьбы с мировым еврейством в лице США и Англии».
Эта ложь основательно разоблачена в книгах А. Мартиросяна «22 июня. Правда Генералиссимуса» и «Трагедия 22 июня: блицкриг или измена?! Правда Сталина».
К сожалению, В. Карпов в первой книге «Генералиссимус» тоже представил как подлинные документы ряд фальшивок. Первая — «Генеральное соглашение о сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-социалистской ра-бочей партии Германии» от 11 ноября 1938 года, вторая — «Предложения Германскому командованию», якобы подписанные Сталиным 19 февраля 1942 года, третья — некий рапорт первого заместителя народного комиссара внутренних дел СССР Меркулова Сталину от 27 февраля 1942 года.
В них вызывает подозрение уже то, что Сталин набросал свои «Предложения…» 19 февраля, а уже 20 февраля наши разведчики, получив их, встретились со своими «коллегами» в Мценске, оккупированном гитлеровцами. Переговоры шли 20—27 февраля, и уже 27 февраля сверхбыстрый Меркулов написал свой рапорт. И вот что важно: американский историк У. Ширер, работая над своей двухтомной книгой «Взлёт и падение третьего рейха», использовал секретные государственные архивы Германии, в том числе и архивы Национал-социалистской рабочей партии и тайной полиции Гиммлера. Ничего подобного об указанной выше встрече в Мценске он не сообщил.
Надо иметь в виду, что, как заявлял Президиум ЦК КПРФ 19 октября 2010 года, в современной информационной войне «в реализации неблаговидных целей используется вброс в архивные фонды России большого количества фальсифицированных и поддельных документов, искажающих роль Советского Союза и И.В. Сталина в истории ХХ века. Такого рода документы запускаются в научный оборот, используются в учебных пособиях, на их основе создаются художественные и документальные произведения».
К середине 1942 года утраченные мощности нашей военной промышленности — в крайне трудной обстановке — были восстановлены и даже превзойдены. Явственно проявилась устремленность к объединению возможностей военных и экономических сил СССР, США и Великобритании. В целом повысилась боеспособность советских войск.
Вместе с тем, по мысли Василевского, для нашего командования «время после победы под Москвой явилось периодом головокружения от успехов». В начале 1942 года Сталин, по утверждению Жукова, допустил стратегический просчет в оценке возможностей немцев. Он посчитал, что после поражения под Москвой они в растерянности, и потому надо «начать как можно быстрее общее наступление на всех фронтах, от Ладожского до Чёрного моря». Сталин рассуждал: если на каком-то направлении фронт не добьется успеха, то это всё равно будет сковывать врага, а «в это время результат будет на других участках». Но недостаток военных сил и весьма ограниченные материальные возможности не позволяли нашей армии успешно наступать тогда на всех фронтах. Не хватало даже снарядов и мин. На Западном фронте, вспоминал маршал, в период наступления «приходилось устанавливать норму расхода… боеприпасов — 1—2 выстрела на орудие в сутки».
Жуков говорил 13 августа 1966 года в редакции «Военно-исторического журнала»: «Мы вводили много дивизий, которые совершенно не были подготовлены, были плохо вооружены, приходили сегодня на фронт — завтра мы их толкали в бой». Эта практика не могла оправдать себя. Серьезных успехов наши войска не добились нигде, кроме Северо-Западного фронта, где они подошли к Великим Лукам. «За период зимнего наступления войска Западного фронта продвинулись всего лишь на 70—100 километров, однако несколько улучшили стратегическую обстановку на западном направлении». Предложение Жукова усилить фронт и продолжать там более мощное наступление Сталин не поддержал. Наоборот, во время контрнаступления вместо наращивания сил оттуда забрали 1-ю ударную армию и вывели её в резерв Ставки, а 30-ю армию передали Калининскому фронту. Впоследствии Жуков говорил, что, если бы дополнительные «силы и средства были брошены на западное направление… противник был бы смят, разгромлен и отброшен по крайней мере на линию Смоленска».

Дезинформация с помощью «Кремля»

15 марта 1942 года Гитлер заявил, что предстоящим летом русская армия будет полностью уничтожена. «Рузвельт и военные круги США, — пишет В. Силлопс, — не исключали того, что в летней кампании 1942 года Германии удастся нанести поражение Советскому Союзу». В июне 1942 года Рузвельт говорил министру Моргентау: «В целом ответ на вопрос: выиграем мы войну или проиграем — зависит от русских. Если русские смогут продержаться это лето и будут сковывать в боях три с половиной миллиона немцев, то мы определенно сможем одержать победу». Эта мысль о том, что победа во Второй мировой войне «зависит от русских», воспринималась как очевидная и Рузвельтом, и Черчиллем в 1941—1944 годах.
Генерал К. Цейтцлер писал, что летом 1942 года «Гитлер намеревался прежде всего захватить Сталинград и Кавказ. Осуществление этих намерений, безусловно, имело бы огромное значение. Если бы немецкая армия смогла форсировать Волгу в районе Сталинграда и таким образом перерезать основную русскую коммуникационную линию, идущую с севера на юг, и если бы кавказская нефть пошла на удовлетворение военных потребностей Германии, то обстановка на Востоке была бы кардинальным образом изменена и наши надежды на благоприятный исход войны намного возросли бы. Таков был ход мыслей Гитлера. Достигнув этих целей, он хотел через Кавказ или другим путем послать высокоподвижные соединения в Индию».
23 марта 1942 года советская разведка сообщила в ГКО о подготовке летнего немецкого наступления: «Главный удар будет нанесен на южном участке с задачей прорваться через Ростов к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда по направлению к Каспийскому морю». Высшее советское командование недооценило это важное для определения характера ведения военных действий в 1942 году заключение. К. Мерецков указал: «Ставка считала главной ареной будущих сражений летом 1942 года не юг, как ориентировала наша разведка, а центр, опасаясь нового наступления гитлеровцев на Москву».
Нашу Ставку бичуют за то, что она не воспользовалась полученными разведкой доподлинными сведениями о планах вермахта на летнюю кампанию 1942 года, а советские «полководцы спланировали и провели авантюрную Харьковскую операцию». Но Генштаб, как вспоминал А. Василевский, не поддерживал её, Сталин приказал считать её «внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться», что стало «чрезвычайно большим просчетом».
Юрий Александрович Василевский, сын маршала, писал о последствиях конфликта между Верховным и Генштабом при решении вопроса об освобождении Харькова в мае 1942 года:
«И. Сталин считал возможным развернуть крупные наступательные операции в начале лета. Его решимость поддерживали К. Ворошилов, командующий Юго-Западным фронтом С. Тимошенко и член Военного совета Н. Хрущёв. Однако Б. Шапошников, Г. Жуков и А. Василевский выразили несогласие с планом проведения наступательной операции на юго-западном направлении, считая, что пока не хватает сил для её проведения».
Василевский, верно оценивая складывающееся там опасное для советских войск положение, дважды предлагал остановить уже начавшееся харьковское наступление, но Сталин «не послушал его. Дело кончилось тем, что 19 мая противник окружил наши войска в Барвенковском выступе, и они понесли большие потери». Юго-Западный и Южный фронты в мае потеряли 277190 человек, из них безвозвратно — 170958. Эта крупная неудача — результат ошибочных решений со стороны командующих и штабных работников. Жуков видел главную причину нашего поражения в этой операции «в недооценке серьезной опасности, которую таило в себе юго-западное стратегическое направление, где не были сосредоточены необходимые резервы Ставки».
А. Василевский в книге «Дело всей жизни» признал, что ошибка нашего командования состояла в том, что «обоснованные данные нашей разведки о подготовке главного удара врага на юге не были учтены». Но тогда были и другие, казавшиеся достоверными сведения о том, что немцы решили вести главное наступление на Москву. Чтобы ввести в заблуждение нашу Ставку, они искусно дезинформировали её. Выполняя распоряжение Гитлера, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге и начальник штаба генерал Велером подписали 29 мая 1942 года ложный приказ «Кремль» о наступлении на Москву, который стал известен нашему командованию. Оно знало, что в центре немцы держали более 70 дивизий, московский регион имел важнейшее стратегическое, политическое и экономическое значение. По словам Г. Жукова, И. Сталин «больше всего опасался за Московское направление».

По страницам газеты «Правда» http://www.gazeta-pravda.ru, Александр Огнев, фронтовик, профессор, заслуженный деятель науки РФ

По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 9 декабря, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , , ,

Дата в истории. К 70-летию контрнаступления советской армии под Москвой


Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества.
Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

Отступать некуда: позади — столица

Гудериан рассуждал: «Захват Москвы для немцев в 1941 году был гораздо важнее, чем для Наполеона в 1812 году, потому что этот город уже не стоял на втором месте после Петербурга,.. а стал первым и главным городом Советского Союза,.. своего рода ключом ко всей советской системе». Германское руководство считало, что после взятия Москвы наши войска не смогут продолжать сопротивление. По словам начальника штаба 4-й армии генерала Г. Блюментрита, немцам в октябре 1941 года казалось, что «Москва вот-вот падет. В группе армий «Центр» все стали большими оптимистами. От фельдмаршала фон Бока до солдата все надеялись, что вскоре мы будем маршировать по улицам русской столицы. Гитлер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль».
Германские войска 30 ноября находились в 17 километрах от границы Москвы и в 27 километрах от Кремля. 2—3 декабря они заняли станцию Крюково, находящуюся в 22 километрах от Москвы, и дошли до станции Химки, расположенной в 16 километрах от нашей столицы. 30 ноября Гитлер на весь мир объявил о том, что с немецких наблюдательных пунктов можно в бинокль различить силуэты кремлевских башен. Но радужные ожидания немцев не сбылись, они не смогли захватить столь близкую от них Москву и победоносно завершить войну.
8 октября Государственный Комитет Обороны (ГКО) СССР принял решение об эвакуации авиазаводов Москвы и Московской области.
С 10 октября оборону Москвы возглавил Г.К. Жуков. А.Н. и Л.А. Мерцаловы в брошюре «Г.К. Жуков: новое прочтение или старый миф», вышедшей в 1995 году, утверждали, что «по своему образованию, общему кругозору» Тимошенко и Жуков «могли быть всего лишь рядовыми командирами». В таком случае невозможно объяснить: как же крайне недалекий и необразованный Жуков сумел разбить под Москвой великолепные немецкие войска, возглавляемые блестящими, очень образованными генералами?
12 октября ГКО решил строить третью оборонительную линию, которая полукругом опоясывала Москву в радиусе 15—18 километров. Было решено эвакуировать из Москвы ряд правительственных учреждений, дипломатический корпус, крупные оборонные заводы.
13 октября собрание актива Московской партийной организации постановило: «Мобилизовать всех коммунистов и комсомольцев, всех трудящихся Москвы на отпор немецко-фашистским захватчикам, на защиту Москвы, на организацию победы». В тот же день начали формировать 25 добровольческих батальонов.
14 октября митрополит Сергий обратился с воззванием к прихожанам: «Вторгшийся в наши пределы коварный и жестокий враг, по-видимому, напрягает все свои силы. Огнем и мечом проходит он нашу землю, грабя и разрушая наши сёла. Силен враг, но велик Бог Земли Русской».
14 октября была принята установка эвакуировать наркоматы и ведомства.
Начиная с 15 октября многие предприятия и учреждения стали переезжать на восток.
16 октября из столицы выехал Генштаб. От него была оставлена небольшая группа работников
(9 человек) во главе с А. Василевским.
17 октября по поручению ЦК ВКП(б) А. Щербаков, выступая по радио, заявил: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови. План гитлеровцев мы должны сорвать во что бы то ни стало».
С 20 октября по решению Государственного Комитета Обороны в столице и прилегающих к ней районах было введено осадное положение. П. Судоплатов в воспоминаниях «Разведка и Кремль» сообщил: «На тот случай, если немцам удастся захватить город, наша бригада заминировала в Москве ряд зданий… а также важные сооружения как в столице, так и вокруг неё».

Идейные битвы вокруг битвы за Москву

Ю. Походаев заявил, что «война была проиграна немцами 16 октября 1941 года, во второй половине дня». По его описанию, немцы подъехали «к какой-то» реке, где был солдат с маленькой пушкой, ему помогал мальчик, они стали стрелять в немцев, попали в бронемашину. Немцы скрылись. «Этот случай для немцев оказался роковым. Если бы они знали, что, кроме пушечки, одного солдата и паренька, до самой Москвы никого нет, они спокойно и свободно могли бы доехать до Сокола или Белорусского вокзала. А так что они могли подумать? Мост заминирован, берег в обороне, надо готовиться к штурму. Для этого требовалось два-три дня. За это время прямой доступ к городу перекрыли регулярные войска… Всего два дня промедления — и судьба войны была решена». Мальчиком был Походаев. Надо бы поставить ему величественный памятник, но где найти «какую-то» реку? К ней, как вытекает из статьи, подошла немецкая разведка, у врага там не было войск для наступления, и, конечно, не спас этот случай Москву, тем более не вершил он судьбу войны.
Доктора исторических наук А. Басов и Л. Гаврилов в статье «Столица-крепость» тоже объявили 16 октября 1941 года «решающим днем битвы за Москву в Великой Отечественной войне против немецко-фашистского нашествия»: тогда «ГКО решил начать немедленно эвакуацию из Москвы». В действительности это решение было принято раньше. Вызывают недоумение домыслы остепенённых историков: «Но народ, а вслед за ним и руководители партии и государства не выполнили этого постановления», им «пришлось возглавить работу по укреплению обороны города». В действительности эвакуация была проведена, а руководство страны ни на один день не уклонялось от работы по защите Москвы. Секретарь МК ВКП(б) В. Пронин в «Битве за Москву» сообщил: «За полтора месяца было эвакуировано на восток около 500 предприятий, фабрик и заводов, более миллиона рабочих, инженерных и научных работников, много учреждений, театров, музеев».
Топограф С. Голицын в «Записках беспогонника» писал о «панике, безумной и стихийной, внезапно охватившей Москву» 16—18 октября: «По Ярославскому, Горьковскому, меньше по Рязанскому шоссе ринулись обезумевшие толпы на машинах и просто пешком. Учреждения прекратили работу, архивы (в том числе и архив НКВД со всеми картотеками) жглись, в магазинах то выбрасывали на прилавки все запасы, то вешали на дверях замки. На иных заводах и в учреждениях выдавали зарплату за три месяца вперед, на других сокращали поголовно всех, кроме начальства».
Бывший управляющий делами СНК СССР Я. Чадаев вспоминал: «В это время нарастала кризисная обстановка. Подняли голову притаившиеся до сих пор подонки общества, державшие за пазухой камень против Советской власти. Дело дошло до того, что в один из дней на Лобном месте против Кремля устроился с винтовкой лазутчик и произвел несколько выстрелов по выезжавшей из Кремля автомашине. Стрелявший рассчитывал, что в машине ехал Микоян. Лазутчика, конечно, обезвредили». Поступали сообщения о грабежах квартир, магазинов, складов, о нарушениях общественного порядка. Для пресечения беспорядков были приняты решительные меры. Паника 16—17 октября «захватила лишь небольшие группы населения».
Были факты, когда «рабочие больших заводов и фабрик организовали охрану предприятий, не хотели эвакуироваться и требовали продолжать работу. Они первыми проявили уверенность в том, что фашисты не прорвутся в Москву», — писали Басов и Гаврилов. Вряд ли стоит напрасно искать, кто «первым» проявил такую уверенность. В. Кардин сообщал: «13—16 октября 12 тысяч москвичей добровольно вступили в коммунистические батальоны. Значительная часть волонтёров — «белобилетники»-студенты и беспартийная интеллигенция средних лет». Они были уверены в том, что «Москва не будет сдана». В. Пронин вспоминал, что, приступив к массовой эвакуации, Московский горком ВКП(б) и Московский Совет «недостаточно разъяснили её необходимость населению».
Патриотическая настроенность рабочих и уверенность в разгроме врага под Москвой были настолько сильны, что на ряде предприятий часть рабочих противилась выезду на восток. «16 октября… рабочие 2-го часового завода не выпускали со двора нагруженные оборудованием и материалами автомашины». Пронин приехал на завод, выяснилось: рабочие не знали, что эвакуация проводится по решению правительства. 17 октября толпа жителей не пропускала на шоссе Энтузиастов идущие из города на восток автомашины. Положение нормализовалось, когда жителям «разъяснили причины эвакуации, рассказали, что руководство остается на месте, что на подступах к столице строятся укрепления и никто сдавать Москву не собирается».
Не могу верить тому, что писал Ю. Нагибин в «Свете в конце туннеля»: «Вскоре подъем, испытанный оставшимся в Москве населением в связи со скорым приходом немцев и окончанием войны — никто же не сомневался, что за сдачей Москвы последует капитуляция, — изменился томлением и неуверенностью. Втихаря ругали Гитлера, расплескавшего весь наступательный пыл у стен Москвы… Многие оставшиеся в городе ждали немцев». В. Кардин утверждал, что при подходе немцев к Москве находились люди, которые «для новых хозяев составляли списки коммунистов, евреев, командирских семей». Немного было подобных предателей.
Г. Владимов бесстыдно лгал, будто Сталин в октябре 1941 года вёл себя как ведут «только дезертир и трус, когда Жуков возвращался к ночи с позиций, укладывал его спать на кушетку и самолично стягивал с него сапоги, не забыв спросить о себе — не отъехать ли ему в Куйбышев, куда всё правительство смылось». Между тем, по словам Жукова, именно Сталин «добивался почти невозможного в организации обороны Москвы». Кстати, В. Литов сообщил, что в архивных документах зафиксировано: «Жуков трижды предлагал сдать Москву и даже пытался перенести свой командный пункт к Белорусскому вокзалу. Сталин резко одернул полководца и приказал ему держаться до конца». Это весьма неожиданное сообщение (верное ли?) требует вдумчивого изучения.
Профессор-экономист Г. Попов, названный генерал-майором Б. Голышевым «ученым невеждой», в статье «Только правду, всю правду. К шестидесятилетию победы под Москвой», опубликованной в 2001 году в трёх номерах «Московского комсомольца», объявил, что инициатива создать народное ополчение возникла у московского руководства, а Сталин был якобы «не в восторге от этой идеи», думая: «Не создают ли в виде ополчения претенденты на новое правительство России вооруженную базу для себя?» По мысли Попова, эти формирования «со своими авторитетными формальными и неформальными лидерами, получив оружие, могли стать опасными»: Сталин якобы боялся, что Московский ГК ВКП(б) задумал-де отстранить его от власти. Эти фальсификации отечественной истории легко опровергнуть. Ещё 3 июля Сталин говорил: «Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение».
Г. Попов негодует, что «всё ополчение не остаётся в столице, сразу же уезжает из неё на рытье окопов» и «все грандиозные затраты человеческого труда и материалов оказались бесполезными». В «Истории Второй мировой войны» приведено донесение командира 5-го немецкого корпуса, который описывает события куда честнее профессора-либерала: «Используя хорошо оборудованные позиции (не ополченцы ли создали их? — А.О.)… и сильное минирование, 316-я русская дивизия… ведёт поразительно упорную борьбу».
В том, что ополченцы воевали, Попов видит не суровую необходимость, а желание погубить их. Он откровенно лжёт, утверждая, будто «армейское командование получило приказ при первом же поводе двинуть ополченцев подальше от Москвы и бросить их в первую же мясорубку». На самом деле сформированные ополченческие подразделения были отправлены на строившуюся в тылу Можайскую линию обороны, где они занимались боевой подготовкой и строили укрепления. В сентябре они были переформированы в обычные стрелковые дивизии, в бой пошли в декабре 1941 года — во время контрнаступления под Москвой.
Доктор военных наук Г. Кириленко писал о дивизиях ополченцев: «Многие из них в последующем награждены орденами Ленина, Суворова и Боевого Красного Знамени, а дивизия народного ополчения Киевского района Москвы стала даже 77-й гвардейской». По лживой версии Попова, Сталин не доверял тогда секретарю Московского горкома партии Щербакову. Но как тогда объяснить то, что он вскоре назначил А.С. Щербакова ещё и начальником Главного политического управления Красной Армии?

Поклонимся защитникам столицы

Когда враг угрожал Москве, когда страна была в опаснейшем положении, Алексей Толстой писал 7 ноября 1941 года в «Правде»: «За эти месяцы тяжелой, решающей борьбы мы всё глубже понимаем кровную связь с тобой, еще мучительнее любим тебя, Родина… Наша земля немало поглотила полчищ, наезжавших на неё насильников… Наша Родина ширилась и крепла, и никакая вражья сила не могла пошатнуть её. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так будет. Ничего, мы сдюжим!» В октябре 1941 года Илья Эренбург призывал: «Мы должны выстоять. Сейчас решается судьба России. Судьба всей нашей страны. Судьба каждого из нас. Судьба наших детей… Мы выстоим: мы крепче сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей. Мы знаем, за что стоим: за Россию, за Родину».
Политрук Василий Клочков, воевавший в составе 316-й стрелковой дивизии И. Панфилова, воскликнул в критическую минуту боя: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Кстати, эти замечательные слова, правдиво отражающие тогдашний настрой советских людей, «воссоздал» 28 ноября 1941 года А. Кривицкий в статье, опубликованной в газете «Красная звезда». 28 панфиловцев совершили беспримерный, ставший широко известным всей стране подвиг у разъезда Дубосеково, защищая столицу.

Н. Тихонов обратился к символическому образу Родины-матери, прославляя их подвиг:
Смотри, родная сторона,
Как бьются братьев
двадцать восемь!
Смерть удивленно
их уносит:
Таких не видела она.

Ю. Жук в книге «Неизвестные страницы битвы за Москву. Крах операции «Тайфун». Неизвестное об известном. Московская битва: факты и мифы» несколько по-иному рассказал о подвиге 28 героев-панфиловцев. Он указал, что в действительности в 4-й роте капитана Гундиловича перед боем было 130—140 человек. Первая атака фашистских войск была отбита, а во время второй немецкие танки разбили роту, в ней в живых осталось человек тридцать. Всем 28 панфиловцам присвоили звание Героя Советского Союза посмертно. Впоследствии выяснилось, что пятеро остались живыми. В их числе был и сержант Добробабин, попавший в плен к немцам и пошедший служить в немецкую вспомогательную полицию. После следствия и суда его лишили высокого звания.
В повести А. Бека «Волоколамское шоссе» (написана в 1943—1944 годах) изображен героизм защитников Москвы в 1941 году. В ней выведены реальные лица: командир 8-й гвардейской дивизии генерал Панфилов, главный герой повести командир батальона Баурджан Момыш-Улы, стойкий, суровый, непреклонный, с бурным темпераментом казах. В повести стал главным мотив воспитания настоящего воина. В ней показаны процесс формирования батальона как боевой единицы, массовый героизм панфиловцев в боях на подступах к Москве. Автор основное внимание уделяет переживаниям, психологии бойца во время боевых операций. Волевой, строгий, инициативный командир Момыш-Улы говорит: «Я хочу быть скупым на слова, когда речь идет о любви к Родине». Удачным получился образ генерала Панфилова. Он воспитывал в бойцах умение мыслить на войне, внушал офицерам, что «главная обязанность, главное дело командира — думать, думать и думать».
Всенародная трагедия военного 1941 года, жестокие бои на Западном направлении и под Москвой, массовый героизм советских людей показаны в романах К. Симонова «Живые и мертвые», В. Соколова «Вторжение» (о кульминации Московской битвы), М. Бубеннова «Белая береза», И. Стаднюка «Война», Г. Бакланова «Июль 1941 года», в повестях А. Бека «Волоколамское шоссе», К. Воробьёва «Убиты под Москвой», Б. Васильева «В списках не значился», В. Сальковского «На старой смоленской дороге» и других произведениях литературы.
«Тайфун» выдыхается По словам Гарта, осенью 1941 года «большинство немецких генералов стояли за то, чтобы прервать наступление и занять выгодные позиции на зиму». 9 ноября 1941 года Гитлер заявил: «Признание того факта, что ни одна из сторон не способна уничтожить другую, приведет к компромиссному миру». В эти же дни командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Рунштедт предложил отступить на границу с Польшей и закончить войну политическим путем. Его поддержал командующий группой армий «Север» фельдмаршал Риттер фон Лееб.
Командующий группой армий «Центр» Бок выступил за продолжение наступления на Москву, но предупредил, что его исход «будут решать последние батальоны». В поддержку идеи наступления высказались также главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник генштаба сухопутных войск Гальдер. Следует учесть упоминание в западногерманской литературе о беседе командующего армией резерва генерал-полковника Фромма с Гальдером 24 ноября 1941 года. Фромм высказался за заключение мира с Россией с тем, чтобы «продиктовать ей условия в выгодной ситуации, которая может оказаться последней».
Немецкая армия не смогла сломить упорное сопротивление советских войск. В боях у Мценска в танковой бригаде полковника М. Катукова было всего 45 танков. Искусно используя танковые засады, катуковцы нанесли серьезное поражение немцам. За восемь суток беспрерывных боев Гудериан потерял 133 танка, 2 бронемашины, 2 цистерны с горючим, 35 ПТР, 15 тягачей с боеприпасами, 6 минометов, 4 зенитных орудия, 6 самолетов и до полка пехоты. Бригада Катукова в тех боях потеряла 19 танков, из которых 7 сгорели, а 12 машин были восстановлены.
Ширер констатировал: «Несколько генералов, в том числе Гудериан, Блюментрит и Дитрих Зепп, с удивлением писали о русском танке Т-34, о котором раньше ничего не слышали и который имел такую прочную броню, что снаряды немецких противотанковых орудий отскакивали от неё, не причиняя никакого вреда. Появление этого танка, говорил позднее Блюментрит, ознаменовало «зарождение так называемой танкобоязни» в немецких войсках. Гудериан записал в дневнике: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным».
Не удалось Гудериану — при всех его очень настойчивых попытках — захватить Тулу, хотя он, обойдя её, вышел к Кашире. Операция «Тайфун» окончательно сбилась с победного темпа и со всей очевидностью провалилась. «И теперь, когда Москва была почти на виду, — вспоминал Блюментрит, — настроение как командиров, так и войск начинало меняться. Сопротивление противника усиливалось, бои приобретали всё более ожесточенный характер… Многие из наших рот сократились до 60—70 солдат. Сказывалась нехватка исправных артиллерийских орудий и танков. Зима уже начиналась, но не было никаких намеков, что мы получим зимнее обмундирование… Далеко за линией фронта, в нашем тылу, в бескрайних лесах и болотах, стали давать о себе знать партизаны. Колонны снабжения часто попадали в засаду».
Как правдиво показала Маргарита Алигер в поэме «Зоя» (1942), московская комсомолка-партизанка Зоя Космодемьянская отдала свою жизнь ради своей Родины, ради счастья советских людей. Поэма написана в форме задушевной беседы между автором и юной партизанкой Зоей. В трёх главах поэмы изображены довоенный период жизни народной героини, события во время войны и в день гибели комсомолки.
М. Алигер сумела передать её духовное обаяние, её раздумья и переживания, единство её мыслей и чувств с мыслями и чувствами народа. Героическое поведение Зои перед смертью стало её высокой идейно-нравственной победой, началом её славного бессмертия. Она стала «нашей любимицей, символом правды и силы, чтоб была наша верность, как гибель твоя, высока». Зоя превратилась в олицетворение мужества и непобедимости русского народа. Трагедийность поэмы наполнилась жизнеутверждающей силой.
Немецкие генералы заговорили о поражении В октябре 1941 года немецким войскам удалось продвинуться на 230—250 километров в направлении Москвы, но главной цели операции «Тайфун» они не достигли: Москву не взяли, наше сопротивление не сломили. 30 октября командование группы армий «Центр» выпустило директиву на продолжение операции № 2250/41: «Дальнейшее наступление пехотных соединений при поддержке 4-й танковой группы в направлении Ярославль — Рыбинск предусмотреть на случай, если позволят погодные условия и положение со снабжением. 9-й армии выяснить обстановку под Калинином, севернее Ярополец, отбросить противника на участке реки Лама и захватить переправы через западную оконечность Волжского водохранилища. В дальнейшем сосредоточить 3-ю танковую группу для наступления южнее Волжского водохранилища в направлении на северо-восток».
Выполнить такую большую задачу было выше возможностей измотанных и понесших большие потери в предыдущих боях немецких войск. К середине ноября в составе немецкой авиации на Московском направлении насчитывалось 580 боевых машин, а наших самолетов под Москвой — 1138.
Германская разведка не смогла точно оценить сложившуюся обстановку, узнать о подготовке к участию в боях новых советских армий. 18 ноября Гальдер записал в своём дневнике: «Вообще же фельдмаршал фон Бок, как и мы, считает, что в настоящий момент обе стороны напрягают свои последние силы и что верх возьмёт тот, кто проявит большее упорство. Противник тоже не имеет резервов в тылу и в этом отношении наверняка находится в еще более худшем положении, чем мы».
15 ноября 3-я танковая группа перешла в наступление южнее Калинина, которое в первые дни проходило более или менее успешно для немцев.
В ночь на 16 ноября правофланговые части 30-й армии были изолированы севернее Московского моря.
19 ноября соединения 3-й танковой группы повернули на юг с целью захватить город Клин и перерезать дороги к отступлению для советской 16-й армии.
За 16—20 ноября немецкие войска продвинулись к востоку от Волоколамска на 15—25 километров.
22 ноября они захватили Клин. Дальнейшее наступление на восток у них затормозилось, наши войска очень стойко оборонялись.
В составе 16-й армии героически сражались бойцы 78-й стрелковой дивизии под командованием А. Белобородова. 18 ноября ей была поставлена задача контратаковать немцев, устремившихся к шоссе Волоколамск — Москва. Командующий 16-й армией К. Рокоссовский впоследствии рассказал: «Сибиряки шли на врага во весь рост. Удар они нанесли во фланг. Противник был смят, опрокинут, отброшен… Лишь выдвинув на это направление новые части, немцы приостановили дальнейшее продвижение 78-й дивизии».
Только после трёх дней боёв 26—28 ноября немцы выбили советские части с Истринского рубежа. В обход Истринского водохранилища через Солнечногорск на Москву двигались 2-я и 11-я немецкие танковые дивизии. Чтобы изменить неблагоприятную обстановку, Жуков приказал кавалерийской группе генерала Доватора немедленно нанести контрудар во фланг солнечногорской группировке противника. Сюда срочно была переброшена 133-я стрелковая дивизия. Из 49-й армии Западного фронта на Солнечногорское направление перебрасывалась 7-я гвардейская дивизия. В район Крюкова была перемещена 8-я гвардейская стрелковая дивизия вместе с 1-й гвардейской танковой бригадой М. Катукова.
29 ноября контрударом 29-й и 50-й стрелковых бригад при поддержке артиллерии и авиации немцев отбросили на западный берег канала Москва — Волга. В этот день Гальдер записал в дневнике: «Активность противника перед фронтом 4-й армии несколько возросла. В донесениях говорится о подготовке противника к наступлению (?). На северном фланге 4-й армии и на фронте 3-й танковой группы — никаких изменений. Противник перебрасывает силы (по-видимому, снятые с участка фронта перед 9-й армией и выведенные из района Ярославля) против 7-й танковой дивизии, наступающей через канал Москва — Волга в районе Яхромы».
Полученные сведения о подготовке советских войск к наступлению высшее командование вермахта не хотело воспринимать всерьёз.
Еще до начала нашего контрнаступления под Москвой ряд высших немецких деятелей стал сомневаться в успехе дальнейшей войны против СССР. 23 ноября Гальдер писал: «Таких сухопутных войск, какими мы располагали к июню 1941 года, мы уже никогда больше иметь не будем… Возможно, что война сместится из плоскости военных успехов в плоскость способности выстоять в моральном и экономическом отношении».
Генерал-полковник К. Рейнгардт в книге «Поворот под Москвой» признал: «Планы Гитлера и перспективы успешного завершения войны Германией рухнули, видимо, в октябре 1941 года и, безусловно, с началом русского контрнаступления».
Министр по делам вооружения и боеприпасов Фриц фон Тодт 29 ноября 1941 года обратился к Гитлеру с призывом: «Мой фюрер, войну необходимо немедленно прекратить, поскольку она в военном и экономическом отношении нами уже проиграна».
29 ноября немцев выбили из Ростова, что стало для них крупной неудачей. «Наши беды начались с Ростова, — признал позднее Гудериан. — Это было зловещее предзнаменование». Фельдмаршал фон Рундштедт из-за потери Ростова был снят с поста командующего на Южном направлении. «Неожиданно я получил от фюрера приказ оставаться там, где мы находимся, и не отступать дальше, — рассказал он. — Я немедленно телеграфировал в ответ: «Пытаться удержать позиции — безумие. Во-первых, войска не смогут этого сделать; во-вторых, если они не отступят, то будут уничтожены. Повторяю, этот приказ необходимо отменить или придется подыскать кого-нибудь другого на мое место». В тот же вечер от фюрера поступил ответ: «Согласен с вашей просьбой. Пожалуйста, сдайте командование».
1 декабря командующий войсками группы армий «Центр» фон Бок телеграфировал в «совершенно секретном» донесении главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу о положении под Москвой: «Как показали бои последних 14 дней, предположение, что противостоящий группе армий противник «близок к поражению», оказалось иллюзией… И если бы даже невозможное стало возможным и удалось бы выиграть дополнительное пространство, то для окружения Москвы и её блокады с юго-востока, востока и северо-востока сил и вовсе бы не хватило. Следовательно, наступление теряет всякий смысл, тем более что недалеко то время, когда силы войск иссякнут… Необходимо срочно выбрать выгодный и менее растянутый рубеж в тылу для войск Восточного фронта и соответствующими силами оборудовать его в инженерном отношении, подготовить места для расквартирования войск и тыловые коммуникации, чтобы при получении соответствующего приказа его можно было занять в течение короткого времени».
Начало разгрома немецких войск под Москвой 1 декабря 1941 года вышел приказ № 396 о контрнаступлении наших войск под Москвой за подписью «Ставка Верховного Главнокомандования. И. Сталин, А. Василевский». В. Солоухин явно присочинил, будто Г. Жуков «просил перед каждым наступлением, чтобы соотношение наших бойцов и немцев было десять к одному». В книге «Россия распятая» И. Глазунов повторил эту ложь: «Жуков… не начинал сражения, если на одного немецкого солдата у него не было десяти советских». Г. Якобсен писал: «Советы, по немецким данным, усилили свой Западный фронт 50 пехотными и 17 танковыми дивизиями». В «Истории войн» говорится, что советские полководцы добивались успехов только при подавляющем превосходстве своих войск: «Получив сильное подкрепление в количестве 100 свежих дивизий, русские начали контрнаступление и погнали германские войска, несмотря на их отчаянное сопротивление».
14 сентября 1941 года Зорге сообщил в Москву: «Японское правительство решило в текущем году не выступать против СССР, однако вооруженные силы будут оставлены в МСГ на случай наступления весной будущего года в случае поражения СССР к этому времени». Это сообщение помогло нашему командованию принять решение снять ряд корпусов с Дальнего Востока и перебросить их под Москву. Но не было у нас возможности заполучить столь много — целых сто! — новых дивизий.
Советское контрнаступление 5 декабря и началось, и в дальнейшем проходило без нашего превосходства в силах. Как сообщается в 4-м томе «Истории Второй мировой войны», «к началу декабря 1941 года противник имел под Москвой свыше 1708 тысяч человек, около 13,5 тысячи орудий и минометов, 1170 танков и 615 самолетов. У советских войск здесь было 1100 тысяч человек, 7652 орудия и миномета, 774 танка (в том числе 222 средних и тяжелых) и 1000 самолетов». Немцы превосходили там наши войска в личном составе в 1,5 раза, в артиллерии — в 1,8, в танках — в 1,5 раза, в боевых самолетах уступали в 1,6 раза.
На войне не всё решает количественный фактор. И. Шафаревич удивлялся «совершенно загадочному повороту в войне»: «Тогда я понял, что, кроме числа мобилизованных солдат, количества боеприпасов и других зримых материальных вещей, способно материализоваться, стать реальным фактором духовное чувство, какой-то идеалистический порыв». Этот патриотический порыв, героическая самоотверженность народа и сыграли решающую роль в успехе нашего контрнаступления. Немецкие войска, полудугой вытянувшиеся вокруг Москвы, под напором сильных ударов Красной Армии стали отступать. Г. Жуков вспоминал: «Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли разбудить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться…»
К вечеру 5 декабря Гудериан информировал Бока, что его части вынуждены отходить, и Бок по телефону сообщил Гальдеру, что «силы иссякли». В 1950 году Жуков говорил: «Как выяснилось потом из документов, в ту ночь, когда мы начали свое наступление, Браухич уже отдал приказ об отступлении за реку Нара, то есть он уже понимал, что им придется отступать, что у них нет другого выхода». Браухич в отчаянии сообщил начальнику генштаба о своем решении уйти с поста главнокомандующего сухопутными войсками. 7 декабря Гальдер посчитал, что события этого дня «ужасающи и постыдны» для вермахта.

7 декабря командующий группой «Центр» фельдмаршал фон Бок проанализировал в своем дневнике причины неудачи наступления на Москву:
«Ужасный день. Три обстоятельства привели к нынешнему тяжелому кризису:
1. Начавшаяся осенняя распутица. В результате её передвижение войск и их боепитание парализованы…
2. Развал железнодорожного транспорта. Недостатки эксплуатации, нехватка тягового и подвижного состава, квалифицированного персонала, рабочих…
3. Недооценка силы сопротивления противника, его людских и материальных ресурсов.

…За неожиданно короткое время русские восстановили свои понесшие урон дивизии, перебросили новые дивизии из Сибири, из Ирана, с Кавказа на угрожаемые участки, попытались заменить свою утраченную артиллерию ракетными установками. Сегодня перед фронтом группы действует на двадцать четыре значительно усиленных дивизий больше, чем 15 ноября. В отличие от этого боеспособность немецких дивизий в результате непрерывных боев и трескучих морозов упала более чем наполовину. Боеспособность танковых войск еще ниже. Потери офицерского и унтер-офицерского состава ужасающи — пополнить его еще труднее, чем восполнить потери рядовых… Положение катастрофическое… Теперь группа армий вынуждена в тяжелейших условиях перейти к обороне».
8 декабря Гитлер подписал директиву ОКВ № 39: «Преждевременное наступление холодной зимы на Восточном фронте и возникшие в связи с этим затруднения в подвозе снабжения вынуждают немедленно прекратить все наступательные операции и перейти к обороне».
Гитлер наставлял по телефону командующих Восточного фронта: «Русские будут следовать по пятам любой отступающей армии, не давая ей передышки, вновь и вновь атакуя её, а армия не сможет остановиться, ибо в тылу у нас нет подготовленных рубежей. Тогда фраза «отступление Наполеона» станет реальностью». Гитлер запретил дальнейшие существенные отступления, не разрешал дивизии отступать больше чем на 5—10 километров за одну ночь.
Гарт заключил: если бы немецкие войска «начали общее отступление, оно могло бы перерасти в полный разгром».

Александр Огнев, фронтовик, профессор, заслуженный деятель науки РФ
По материалам http://kprf.ru

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 5 декабря, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , , , , ,

Велика Россия – а отступать некуда! Г.А. Зюганов принял участие в торжественных мероприятиях КПРФ на Поклонной горе, посвященных 70-летию победы под Москвой


26 ноября в Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе состоялись инициированные Компартией торжественное собрание и концерт, посвященные памяти героев — защитников Москвы. В мероприятии принял участие Председатель ЦК КПРФ Г.А. Зюганов.

Перед началом встречи Г.А. Зюганов вместе с первым секретарем МГК КПРФ В.Ф. Рашкиным во главе колонны коммунистов прошел по величественным залам музея, буквально дышащим духом величия Советской армии. Затем они спустились в Зал памяти и скорби, где состоялось возложение цветов в память о героях, погибших в суровые годы Великой Отечественной войны.

Лидер КПРФ осмотрел экспозицию музея. В частности, Г.А. Зюганов прошел через анфиладу портретов советских военачальников, чей полководческий гений помог сокрушить фашистскую гадину. Остановившись возле стены памяти, на которой были увековечены наименования воинских соединений, отстаивавших независимость нашей Родины на фронтах Великой Отечественной, лидер российских коммунистов вновь напомнил присутствующим о героизме советских воинов. После этого Геннадий Андреевич посетил диораму «Штурм Берлина Красной армией».

Завершил осмотр музея лидер КПРФ в зале, где были размещены знамена нашей армии – от царских времен до сегодняшних дней. «Знамя должно быть красного цвета – цвета крови – тогда человек его бережет и отважно защищает, понимая, что оно знаменует историю и победы его предков», — подчеркнул Г.А. Зюганов, сравнивая Знамя Победы и современный российский триколор.

***

Перед началом концерта под звуки военного оркестра комсомольцы в форме советских солдат торжественно внесли на сцену Красное знамя. Затем на трибуну поднялись Г.А. Зюганов и В.Ф. Рашкин.

«Мы собрались в этом святом месте, чтобы отметить 70-летие исторической победы под Москвой над немецко-фашистскими захватчиками, – сказал Г.А. Зюганов, обращаясь к участникам встречи. — Эта дата совпадает с выборами, которые будут выбором нашей судьбы и судьбы наших детей на многие годы».

Геннадий Андреевич особо отметил, что именно победа под Москвой в 1941 году позволила заложить основу нашей победы в 1945-м, продемонстрировав превосходство советской системы, советских военачальников и солдат над немецкими.

Г.А. Зюганов подробно остановился на разъяснении причин заключения договора о ненападении между СССР и Германией 1939 года, который, с легкой руки антисоветчиков, считают своим долгом очернять многие нынешние политики. «После победы Гитлера во Франции вопрос о том, что Германия нападет на Россию, был решен, – сказал Геннадий Андреевич. – Если бы мы не заключили пакт, войну бы немцы начали с эстонской границы, где до Ленинграда было всего 140 километров. А фашисты в первые дни войны продвигались на восток со скоростью 30-35 километров в день. Через пять дней они бы были у стен города трех революций. И ситуация на Восточном фронте развивалась бы иначе – трагически».

Второй вариант нападения, по мнению Г.А. Зюганова, — это удар с литовской границы, отстоявшей от Москвы на 600 километров по прямой. Удар, огибающий и Брестскую крепость, и Ельню. Исход его, как считает Геннадий Андреевич, был бы самым худшим для СССР

«Решение отодвинуть границу на 300 км на запад было исторически необходимым», — подчеркнул Г.А. Зюганов, особо отметив, что СССР не раз предлагал задавить фашистскую гадину еще в зародыше – Польше, Франции. Советский Союз предлагал и свое участие в предотвращении раздела Чехословакии, но все предложения оказались отвергнуты.

Затем Г.А. Зюганов вернулся к истории победы под Москвой, отметив, что каждого второго фашиста здесь закололи штыком. Он подчеркнул, что эта победа имеет сакральный смысл, именно с ней мировое сообщество связывало вопрос – устоит или не устоит Союз. «Вся планета утром просыпалась и интересовалась: как идут дела под Москвой?», — пояснил Геннадий Андреевич.

«И мы одержали эту историческую победу. Поздравляю Вас с этой знаменательной датой и надеюсь, что нас ждут новые победы!», — на праздничной ноте завершил свое выступление лидер КПРФ.

***

«Представьте, в это же время в 1941 году на улицах городов Подмосковья гремели танки и свистели пули. В это время наши отцы, деды и прадеды защищали Москву от коричневой чумы», — обратился к залу В.Ф. Рашкин.

«И если бы не было у них веры в победу тогда, 70 лет назад, они бы не смогли одолеть врага», — подчеркнул Валерий Федорович.

«Гитлер дал приказ стереть с земли Москву, чтобы на века исчезла память об этом строптивом городе. Он приказал залить эту территорию водой – чтобы на месте российской столицы было море», — добавил первый секретарь МГК КПРФ, отметив, что благодаря нашим отцам и дедам этого не случилось.

В.Ф. Рашкин напомнил, что половина Красной армии состояла из коммунистов и комсомольцев. «Они шли в атаку первыми», — подчеркнул Валерий Федорович.

«Мы – наследники тех, кто победил 70 лет назад. И они дали нам наказ не сдавать Москву», — сказал первый секретарь МГК КПРФ.

«4 декабря мы наказ этот должны выполнить. 5-го числа была одержана победа над Москвой — победа всего советского народа. И мы должны дух 5-го декабря принести на избирательные участки 4-го — и одержать победу!», — призвал В.Ф. Рашкин.

«Мы помним, кто эту победу принес. Мы будем всегда чтить и помнить их. С праздником!», — этими словами первый секретарь МГК КПРФ завершил свое выступление.

***

Затем состоялся праздничный концерт, который представлял собой скорее театрализованное музыкальное представление. Оно воссоздавало настроения людей и обстановку с момента трагического начала Великой Отечественной войны, когда немцы оттесняли наши войска все дальше на восток, вплоть до битвы под Москвой, когда советские солдаты погнали их обратно.

Перед зрителями выступили солисты Государственного академического русского народного ансамбля «Россия» имени Л.Г. Зыкиной под управлением Дмитрия Дмитриенко, солист Минской оперы Андрей Валентий, солистка Воронежской филармонии Надежда Колесникова, солистка Московского театра «Новая опера» Наталья Кириллова, солистка Москонцерта Светлана Твердова, лауреат российских и международных конкурсов Андрей Савельев, артисты Малого театра Петр Жихарев и Ирина Штерн, лауреаты литературных и музыкальных конкурсов Константин и Олег Паскали, а также Заслуженные артисты России Оксана Шелест, Леонид Шуйский и Надежда Крыгина.

На сцене были исполнены произведения незабываемой классики военных лет: «Под кленами» А.Софронова, «В землянке» А.Суркова, ария «Ты взойдешь, моя заря» из восстановленной на сцене в 1945 году оперы «Иван Сусанин» М.Глинки, «Чуть горит зари полоска узкая» Л.Бакалова, «А долы пламенем пылали» и многие другие. В заключение по личной просьбе Г.А. Зюганова была исполнен марш «Прощание славянки».

***

После окончания праздничных мероприятий журналисты попросили лидера КПРФ рассказать о том, какой настрой царит в Компартии перед выборами. «На всей территории страны работает наша команда», — сказал Г.А. Зюганов, отметив, что у Компартии – самая интересная предвыборная программа и наиболее четкие позиции по всем ключевым вопросам жизни страны.

«Мы только для контроля за выборами собрали 500 тысяч человек. Мы объединились и договорились со всеми, кто не хочет, чтобы жулики и воры управляли страной», — подчеркнул Геннадий Андреевич.

«Это будут не просто выборы – это будет самый ответственный этап в жизни страны, когда можно будет бюллетенями исправить ситуацию», — добавил Г.А. Зюганов, отметив, что у Компартии гораздо более профессиональная команда, чем у Путина и «Единой России».

«Нас активно поддерживают граждане страны, и мы надеемся на хороший результат», — подчеркнул Геннадий Андреевич.

«Мы убеждены, что Россия будет вынуждена изменить курс на тот, при котором выгодно будет учиться, изобретать строить, а не пьянствовать, воровать и жульничать», — выразил уверенность лидер КПРФ.

По материалам http://kprf.ru

 
 

Метки: , , , ,

Страницы истории Великой Отечественной войны. О поражении в Вяземском котле


Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества. Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты Родины не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

«Тайфун» направлен на Москву

Б. Соколов, с явным усердием ищущий негатив в деятельности советского командования, представил в своих работах Жукова лебезящим перед Сталиным. Он винил генерала армии в том, что тот предвидел удар немцев на Киев, но «тем не менее добился от Сталина согласия на проведение силами своего фронта наступления против Ельнинского плацдарма немцев, вместо того чтобы выделить несколько дивизий соседям с юга. В создавшихся условиях германское командование за Ельню держаться не стало, предпочтя окружить советские армии в районе Киева. А две недели спустя и без Ельни немцы смогли разгромить наши армии на Западе. Жуков в это время благополучно отсиживался на второстепенном Ленинградском фронте и вины за поражение не понес».

Факты опровергают эти надуманные обвинения. Сталин действительно вначале высказался против Ельнинской операции и согласился провести ее лишь по настоянию Жукова. «Задача в июле—августе 1941 года, — поясняет генерал армии М. Гареев, — состояла в том, чтобы не только перебросить на юг наши дополнительные силы, но и сковать силы противника на западном направлении и не дать ему возможности перебрасывать новые силы на юг».

Германское командование прилагало немало усилий, чтобы удержать Ельню. Гальдер писал 4 августа: «Можно рассчитывать, что удача наступления на Рославль облегчит положение у Ельни. Не сдавать Ельню ни в коем случае… На переговорах с фюрером было отмечено, что Ельня должна быть удержана». 14 августа он предостерег генерала Грейфенберга «в отношении сдачи Ельни». Но немцы терпели там поражение, и 2 сентября Гальдер отметил: «В результате обсуждения был сделан вывод о том, что следует отказаться от удержания дуги фронта у Ельни и приостановить на время дальнейшее продвижение на северном фланге группы армий».

Генерал-лейтенант А. Сапожников писал в «Записках артиллериста» (2000): «Вспоминая прошедшие четыре года войны, могу сказать, что ни под Сталинградом, ни в Донбассе, ни в Крыму, ни под Шауляем я не видел столько убитых немцев, как под Ельней в августе—сентябре 1941 года». Ельнинская операция, «как первая успешная наступательная операция, имела не только большое оперативно-стратегическое, но и морально-политическое значение. Родилась советская гвардия».

Осенью 1941 года фашистская армия по-прежнему владела стратегической инициативой, превосходя советские войска в силах и средствах. На северо-западе немцы прорвались к южному подступу Ленинграда, затем блокировали его. Большая неудача постигла наши войска в районе Киева, стала реальной угроза Харьковскому промышленному району и Донбассу.

Немецкий генерал Г. Блюментрит передал мнение фельдмаршала фон Клюге о направлении главного удара германских войск в 1941 году: «Москва — голова и сердце советской системы. Она не только столица, но и важный центр по производству различных видов оружия. Кроме того, Москва — важнейший узел железных дорог, которые расходятся во всех направлениях, в том числе и на Сибирь. Русские вынуждены будут бросить на защиту столицы крупные силы. …Если мы захватим Москву до наступления холодов, можно будет считать, что мы для одного года достигли очень многого. Затем нужно будет подумать и о планах на 1942 г.»

Директива № 35 верховного командования вермахта, подписанная Гитлером 6 сентября 1941 года, ставила задачу разгромить советские войска «до наступления зимы». 26 сентября был издан приказ о наступлении. Штаб верховного командования вермахта в своих планах исходил из того, что операция «Тайфун», а с нею и вся кампания завершится до середины ноября. Подготовив эту операцию по захвату Москвы, Гитлер в своем приказе провозгласил: «Создана, наконец, предпосылка к последнему огромному удару, который еще до наступления зимы должен привести к уничтожению врага. Сегодня начинается последнее, большое, решающее сражение этого года».

Немецкое командование стянуло на московское направление свои огромные, причём лучшие силы. Группа армий «Центр» была пополнена 4-й танковой группой, скрытно переброшенной из-под Ленинграда, двумя танковыми, двумя моторизованными дивизиями и другими соединениями. Сюда же были возвращены с юга 2-я армия и 2-я танковая группа, а также прибыло большое количество маршевого пополнения, боевой техники и 8-й авиационный корпус. Против трех наших фронтов — Западного, Резервного и Брянского — враг сосредоточил 74,5 дивизии.

Личный состав группы армий «Центр» в начале октября составлял 1929406 человек. В наступление было брошено 1700 танков и штурмовых орудий, 11000 орудий и минометов, 1320 самолетов. Общая численность личного состава войск Западного, Брянского и Резервного фронтов составляла 1250000 человек. Войска Западного фронта насчитывали 475 танков. Военно-воздушные силы Красной Армии на московском направлении не уступали противнику и насчитывали 1368 самолетов. Немцы существенно превосходили в подвижности войск, у них было значительно больше автомашин, что имело немаловажное значение для хода боевых действий.

10 сентября Ставка потребовала от Западного фронта «прочно закопаться в землю и за счёт второстепенных направлений и прочной обороны вывести в резерв шесть-семь дивизий, чтобы создать мощную манёвренную группу для наступления в будущем». Генерал-полковник И. Конев, назначенный 12 сентября командующим войсками Западного фронта, выделил в резерв фронта 3 стрелковые дивизии, 2 танковые, 1 мотострелковую дивизию. A. Василевский 18 сентября 1941 года предупредил командование Западного и Резервного фронтов о возможном наступлении немцев: «Противник продолжает сосредотачивать свои войска главным образом на ярцевском и ельнинском направлениях, видимо, готовясь к переходу в наступление. Начальник Генерального штаба считает, что созданные вами резервы — малочисленны и не смогут ликвидировать серьёзного наступления противника».

В директиве Ставки ВГК от 27 сентября 1941 года войскам Западного фронта предписывалось: «Мобилизовать все сапёрные силы фронта, армий и дивизий с целью закопаться в землю и устроить на всем фронте окопы полного профиля в несколько линий с ходами сообщения, проволочными заграждениями и противотанковыми препятствиями». Однако времени для выполнения этой важной и трудоемкой задачи оказалось слишком мало.

Гитлеровское военное руководство планировало прорвать оборону советских войск ударами трех мощных танковых группировок из районов Духовщины, Рославля и Шостки, окружить под Вязьмой и Брянском основные силы Западного, Резервного и Брянского фронтов. После этого оно намеревалось без всякого промедления пехотными соединениями наступать на Москву с запада, а танковыми и моторизованными частями нанести удар в обход города с севера и юга.

Клинья «Тайфуна»

30 сентября—2 октября гитлеровцы начали операцию «Тайфун» по захвату Москвы, нанесли сильнейшие удары по советским войскам, прикрывавшим московское направление. Немецкое командование верно определило наиболее уязвимые места наших армий. Главные удары враг нанес там, где была недостаточна сосредоточенность советских войск. Создав таким образом подавляющее превосходство в силах, немцы быстро прорвали нашу оборону. 2 октября 1941 года 3-я танковая группа из района Духовщины повела наступление севернее шоссе Ярцево—Вязьма, в стык 19-й и 30-й армий. В этот стык противник вбивал клин танками и мотопехотой. В результате образовался глубокий разрыв между этими армиями до 30—40 километров. Сюда лавиной двинулись гитлеровские подвижные войска.

Второй сильнейший удар группа армий «Центр» наносила силами 4-й полевой армии с приданной ей 4-й танковой группой по нашим 24-й и 43-й армиям восточнее Рославля. На стыке 43-й и 50-й армий они нанесли удар, используя сконцентрированную ударную группировку из 10 пехотных, 5 танковых и 2 моторизованных дивизий. Имея превосходство в живой силе в 1,4 раза, в артиллерии — в 1,8 раза, в танках — в 1,7 раза, немецкие войска пробили зияющие бреши в советской обороне.

Для флангового контрудара по наступающей группировке противника была создана фронтовая группа генерал-лейтенанта И. Болдина. Однако в результате танкового боя в районе южнее Холм-Жирковского советские войска потерпели поражение. К 5 октября немцы продвинулись на 120 километров. 7 октября немецкая 7-я танковая дивизия 3-й танковой группы и 10-я танковая дивизия 4-й танковой группы замкнули кольцо окружения войск Западного и Резервного фронтов в районе Вязьмы. В окружение попали четыре наши армии и группа Болдина, 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк РГК и управления 19-й, 20-й, 24-й и 32-й армий (управление 16-й армии, передав войска 19-й армии, успело выйти из окружения). На линию Осташков — Сычевка были отброшены 22-я, 29-я и 31-я армии. Вяземский рубеж вместе с находившимися на нем нашими армиями оказался внутри обширного «котла».

В кольцо попала и 19-я армия, которой после Конева, возглавившего 12 сентября Западный фронт, командовал Лукин, передавший 16-ю армию Рокоссовскому. Лукин писал о боях 19-й армии: «До главной линии обороны враг не был допущен… Борьба в полосе армии продолжалась 2—3 октября. Противник местами вклинился в наше расположение, но основная позиция по реке Воль оставалась за нами… 4 октября мы получили приказ командующего фронтом, в котором он поощрял действия 19-й армии и призывал других равняться на нас… Только 5 октября было приказано отвести войска. К исходу этого дня 19-я армия получила приказ отойти на рубеж реки Днепр… В ночь на 6 октября армия начала отход, прикрываясь арьергардами».

4 октября командующий Западным фронтом Конев доложил Сталину «об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам». 8 октября он приказал окруженным войскам пробиваться в район Гжатска. 10 октября командовать Западным фронтом стал Жуков. По его словам, 10 и 12 октября командармам окруженных войск были переданы радиотелеграммы, в них «ставилась задача на прорыв, общее руководство которым поручалось командующему 19-й армией М.Ф. Лукину».

Впоследствии Лукин признал: «Надо сказать откровенно, что большое доверие не только меня не обрадовало, но и очень огорчило. Я знал, что… войска понесли значительные потери как в людях, так и в материальной части, снаряды, горючее, продовольствие были на исходе, все медицинские учреждения переполнены ранеными, медикаментов и перевязочных материалов оставалось очень мало… Враг всё более сжимал кольцо окружения. Мы не имели возможности никак сманеврировать. Тогда я решил наступать тремя колоннами, но ни одна из них прорваться не смогла».

Неоднократные попытки разорвать вражеское кольцо не удались. Однако эти попытки создали немцам трудные проблемы, сковали предназначенные для преследования наших войск их моторизированные соединения. 10 октября Лукину передали перехваченную радиограмму, направленную командиру 7-й немецкой танковой дивизии генералу Функу. «Почему вы топчетесь? Идите на Москву», — говорилось в ней. Отвечая на это требование, Функ сообщил: «Командующий 19-й армией русских также рвется к Москве — я едва сдерживаюсь. Я пустил своих гренадеров, использую последних, нет сил держать».

Мухин в сомнительной по оценкам ряда событий и советских полководцев книге «Если бы не генералы!», помещенной в 2007 году в Интернете, не сумел верно оценить сложившуюся обстановку. Он безосновательно пишет: «Лукин немедленно прекращает управление войсками, дезорганизует их». Из-за потери управления эффективно руководить действиями окруженных армий Лукину было очень трудно, если вообще возможно. С командующим 62-й армии, 220-й 18-й стрелковых дивизий не было связи.

Мухин недоумевает: «Зачем Лукин самое подвижное соединение своей армии назначил в арьергард, то есть поставил кавалерийской дивизии задачу, которую всегда ставили только пехоте (как наиболее устойчивому в обороне роду войск)?» Лукин приказал 45-й кавалерийской дивизии находиться в резерве армии потому, что её можно было быстро перебросить туда, где возникала опасная обстановка. Пехота такой мобильностью не обладала. Тогда она обычно прокладывала путь кавалерии. Бросать кавалерию в атаку на укрепленные позиции разумно далеко не всегда.

Бывший командир 45-й кавалерийской дивизии А. Стученко в книге «Завидная наша судьба» (1964) пишет о неудачных попытках дивизии прорваться в тыл врага: «Для этого пехота должна была сделать для неё «дырку». Так, в августе 1941 года «стрелковые дивизии нас «протолкнуть» не могли, а сами мы прорвать оборону противника не имели возможности».

Генерал-майор А. Стученко в начале октября был рядом с командармом. Он писал в своей книге, что 9 октября просил М. Лукина разрешить силами 45-й дивизии «атаковать противника и этим пробить путь для всей армии». Но тот не согласился: «Твоя дивизия — последняя наша надежда. Без неё мы погибли. Я знаю, ты прорвешься, но мы не успеем пройти за тобой — немцы снова замкнут кольцо». При поисках доказательств виновности советских «генералов-предателей» Мухин делал упор на то, что они делали всё, чтобы с ними оставалось как можно меньше наших воинов. Но как связать этот его мотив с тем, что Лукин не отпускал от себя наиболее боеспособную дивизию?

На свой риск Стученко 10 октября решил бросить свою дивизию в атаку, но Лукин приказал остановить её. Стученко «не мог ослушаться командарма. А он боялся лишиться последней своей надежды и данной ему властью хотел удержать дивизию, которая армии уже не поможет, ибо армии уже нет». Потом он клял себя, что выполнил приказ командарма: «Не останови он дивизию, таких страшных потерь мы не понесли бы и, безусловно, прорвали бы вражеское кольцо». Кстати, позже А. Стученко командовал 29-й гвардейской стрелковой дивизией, сыгравшей решающую роль в освобождении Ельни 30 августа 1943 года. В ней тогда воевал и автор этой работы.

В отмеченной выше ситуации Лукин, возможно, ошибся, но он думал не о том, как сдаться в плен, а как найти такое слабое место в немецком окружении, чтобы все, кто были в его подчинении, могли бы вырваться из него. Но такого места не нашли.

Лукина впоследствии упрекали за то, что он не отступил «своевременно». Он объяснил: «Неоднократно до 11 октября нами предпринимались попытки прорваться, но успеха они не имели… Не отступал я потому, что чувствовал поддержку и поощрение фронта (связь с командующим держалась непрерывная), меня ставили в пример, да и необходимости отступать не возникало, тем более что не было приказа. Это с одной стороны, а с другой — отступать мы уже не могли. Если войска покинули бы позиции и без боев двинулись походным порядком, то моторизованные части фашистов нагнали бы их, расчленили и разбили… Я указал дивизиям фронт прорыва шириной примерно 6—7 км. Место для выхода из окружения выбрали болотистое, на котором танки не могли бы маневрировать (7-я танковая дивизия врага располагалась непосредственно перед армией)… Началась артиллерийская подготовка, дали залп «катюши», дивизия пошла в атаку и прорвала кольцо окружения. Ко мне стремительно вбегает командир 91-й стрелковой дивизии полковник И.А. Волков: «Товарищ генерал! Прорыв сделан, дивизии уходят, выводите штаб армии!» Немедленно доношу об этом в штаб фронта. В прорыв вводится артиллерия, подтягиваются другие соединения. И.А. Волкову сказал, что лично выходить не буду, пока не пропущу все или хотя бы половину войск. Вскоре кольцо окружения замкнулось вновь».

После этой неудачи М. Лукин 12 октября сказал своим командирам и комиссарам: «Товарищи, положение не безвыходное… Если же мы будем прорываться южнее Вязьмы, в направлении 20-й армии, то обязательно прорвемся». Он приказал «сжечь автомашины, взорвать материальную часть артиллерии и оставшиеся неизрасходованными снаряды, уничтожить материальные запасы и каждой дивизии выходить из окружения самостоятельно… 13 октября войска армии начали разделяться на отдельные группы для самостоятельного выхода… Выходили группами. Со мной было около тысячи человек из штаба армии и из разных частей, вооруженных только винтовками, автоматами и пистолетами. Многие прорвались и вышли в полосу 20-й армии юго-западнее Вязьмы».

Конев писал: «Борьба в окружении — это поистине героическая страница в действиях войск генерала Лукина, который объединил окруженную в Вяземском котле группировку. Об этом ещё нужно и должно сказать в исторических исследованиях и в художественной литературе. Надо воздать должное и самому генералу Лукину: он дрался до последнего».

Во время перестрелки с врагом Лукин был ранен в уже поврежденную до этого во время Ратчинской переправы ногу осколком мины. Идти он не мог, его несли товарищи. Во время нового нападения немцев 14 октября 1941 года он «получил еще две раны — снова в ногу и в руку… — и потерял сознание. Очнулся уже в немецком госпитале. Ему ампутировали ногу». В плену он достойно держал себя в тяжелых условиях.

Мухин в книге «Если бы не генералы!» пишет, что советские генералы, не в пример немецким, были далеки от солдат, свою жизнь своекорыстно ставили выше судьбы тысяч наших людей. Какая категоричность! Генерал Болдин во время первого окружения на Смоленщине, взвалив на плечи, вытащил своего раненого адъютанта из боя. Адъютант рассказал: «Он меня подобрал и метров двести нес на себе под огнём. Переправу занял противник. Генерал сам разведал брод и на себе вместе с другими перетащил по грудь в воде 50 машин… 11 августа в семь утра пошли на прорыв в 30—40 километрах северо-западнее Смоленска. Он вел людей сам, шел в атаку впереди».

На можайском направлении

В ночь на 5 октября ГКО принял решение о защите Москвы. В крайне опасных условиях он избрал главным рубежом сопротивления Можайскую линию обороны. Для занятия этой линии 6 и 7 октября были срочно брошены две стрелковые бригады, военные училища и другие отдельные части. К 10—12 октября оборону на этом рубеже занимали три стрелковые дивизии, три запасных полка, кавалерийский полк и два училища. Жуков считал самым опасным моментом под Москвой период с 6 по 15 октября: «7 октября пути на Москву, по существу, были открыты. И закрыть их тогда было нечем. То, что располагалось на линии Волоколамск—Можайск—Малоярославец—Калуга, не могло остановить крупных сил противника».

На можайском направлении линия обороны проходила через знаменитое Бородинское поле. Командный пункт прибывшей с Дальнего Востока 32-й стрелковой дивизии, участвовавшей в боях с японцами в 1938 году в районе озера Хасан, находился там, где в сентябре 1812 года был командный пункт русского полководца М. Кутузова. Командир дивизии полковник В. Полосухин сказал: «Священное место. На таком поле нельзя плохо драться с врагом». Подойдя сюда, 2-я моторизованная дивизия СС и 10-я танковая дивизия 12 октября столкнулись с 32-й стрелковой дивизией. В течение следующего дня немцы, ведя разведывательные бои, искали слабые места в её обороне.

Начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Г. Блюментрит в своих воспоминаниях рассказал о четырех батальонах французских добровольцев: «У Бородина фельдмаршал фон Клюге обратился к ним с речью, напомнив о том, как во времена Наполеона французы и немцы сражались здесь бок о бок против общего врага — России. На следующий день французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали ни мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника. Через несколько дней он был отведен в тыл и отправлен на Запад».

14 октября немцы повели наступление на Бородино, они прорвали оборону 32-й дивизии, вклинились в её расположение. «Наступил катастрофический момент дивизии, — вспоминал Г. Жуков, — она могла быть не только окружена, а и разбита частями. Однако командование дивизии в лице командира дивизии Полосухина и комиссара дивизии Мартынова сумели вводом в бой своих резервов восстановить положение». С 15 октября шли упорные бои у Можайска. 19 октября в него вошли немцы.

32-я стрелковая дивизия (позже она стала 29-й гвардейской стрелковой дивизией) заняла оборону за рекой Москва. К концу октября 1941 года немецкие войска прорвали Можайскую линию обороны. Бои на ней продолжались 7—12 дней. Это время советское командование энергично использовало для переброски новых войск для обороны столицы.

Советские соединения, попавшие в окружение, настойчиво стремясь вырваться из него, сражались с предельной стойкостью, задержали 28 немецких дивизий и выиграли драгоценное время для организации нашей новой обороны на Можайском рубеже. К. Симонов писал в романе «Живые и мертвые»: «Кольцо вокруг Вязьмы… всё ещё сжималось и сжималось и никак не могло сжаться до конца; наши окруженные войска погибали там в последних, отчаянных боях с немецкими танковыми и пехотными корпусами. Но именно этих самых задержавшихся под Вязьмой корпусов через несколько дней не хватило Гитлеру под Москвой. Трагическое по масштабам октябрьское окружение на Западном и Брянском фронтах было в то же время беспрерывной цепью поразительных по своему упорству оборон, которые, словно песок, то крупинками, то горами сыпавшийся под колеса, так и не дали немецкому бронированному катку с ходу докатиться до Москвы».

Этот вывод писателя подтверждает журнал боевых действий группы фон Бока, в котором зафиксировано:

«9/Х — попытки вырваться из котла; 12 — танковая контратака в районе Усожа, Мценска;

13/Х — усиление сопротивления продвижению 4-й армии;

15/Х — танковые атаки в полосе 4-й армии;

16/Х — усиление контратак против 4-й армии;

17/Х — упорное сопротивление в укрепленном районе так называемой Московской позиции. По донесениям командиров здесь идут бои, превосходящие по своему ожесточению всё, что до сих пор пришлось перенести войскам…

19/Х — общее усиление «русского сопротивления»;

20/Х — бои 56-го танкового корпуса с выходящими из окружения частями 50-й армии…»

«С удивлением и разочарованием, — писал Блюментрит, — мы обнаружили в конце октября—начале ноября, что разгромленные русские, очевидно, совершенно не осознают, что как военная сила они почти перестали существовать».

Жуков высоко ценил значение боев под Вязьмой для обороны Москвы: «Мы выиграли драгоценное время для организации обороны на Можайской линии. Пролитая кровь и жертвы, понесенные войсками окруженной группировки, оказались не напрасными. Подвиг героически сражавшихся под Вязьмой советских воинов, внесших великий вклад в общее дело защиты Москвы, ждёт еще должной оценки».

Кое-кто утверждал, что о «самой величайшей трагедии за всю Великую Отечественную войну», которая произошла в районе Вязьмы, «умалчивалось, потому что она была следствием громадных ошибок Сталина и будущего маршала Жукова». Но об этом разгроме наших войск не раз писали в исторических работах и воспоминаниях военачальников. О просчетах Сталина говорилось более чем достаточно, ему даже приписывали такое, чего не было или за что он не нёс ответственности. 55-летие битвы под Москвой «Комсомольская правда» отметила статьей «Как Сталин готовился сдать Москву немцам». Нет причин обвинять и Жукова за поражение под Вязьмой. До 6 октября 1941 года он командовал войсками Ленинградского фронта, когда же на Западном фронте сложилась очень тяжелая обстановка, Сталин поручил ему руководить обороной столицы.

Значение Вяземской операции

19 октября 1941 года командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок в приказе своим войскам, не скрывая торжества, писал: «Сражение за Вязьму и Брянск привело к обвалу эшелонированного в глубину русского фронта. Восемь русских армий в составе 73 стрелковых и кавалерийских дивизий, 13 танковых дивизий и бригад и сильная армейская артиллерия были уничтожены в тяжёлой борьбе с далеко численно превосходящим противником. Общие трофеи составили: 673098 пленных, 1277 танков, 4378 артиллерийских орудий, 1009 зенитных и противотанковых пушек, 87 самолётов и огромные количества военных запасов».

Почему Красная Армия потерпела столь жестокое поражение? А. Исаев посчитал, что у неё не было возможности избежать катастрофы: «Вермахт летом 1941 г. обладал «чудо-оружием». Это были крупные самостоятельные механизированные соединения — моторизованные армейские корпуса. Если в приграничном сражении июня 1941 года РККА могла противопоставить менее эффективные, но хотя бы способные как-то маневрировать мехкорпуса, то к августу они были уничтожены. Немецкие танковые войска также понесли ощутимые потери, но они не утратили основного своего качества — подвижности. Это касалось как возможности прорыва в глубину обороны и смыкания «клещей» за спиной армий и целых фронтов, так и возможностей быстрого создания ударных группировок. Летом—осенью 1941 г. вермахт обладал стратегической инициативой. Моторизованные и авиационные корпуса вермахта могли перемещаться вдоль фронта, создавая подавляющее преимущество в нужной точке без каких-либо опасений. Перегруппировка крупных механизированных соединений происходила так быстро, что разведка не могла своевременно указывать на создание ударных кулаков на том или ином участке фронта». Вряд ли со всеми этими слишком категоричными утверждениями можно безоговорочно согласиться.

Наша разведка перед наступлением немцев 30 сентября — 2 октября неплохо выполнила свою роль. М. Лукин в статье «В Вяземской операции» отметил, что советское командование в середине сентября знало: «Противник подтягивает большое количество танков и артиллерии в район Духовщины, Смоленск, Рославль… В конце сентября разведчики доложили о сосредоточении большого количества войск, танков и артиллерии в районе Духовщины». Василевский в статье «Начало коренного поворота в ходе войны» писал: «Сосредоточение основных группировок врага для нанесения ударов как в районе Дорогобужа, так и в районе Рославля было установлено», но у нас «была недостаточна глубина обороны, не были отработаны планы отвода войск в случае прорыва нашей обороны на ржевско-вяземский оборонительный рубеж, а при угрозе окружения — и далее на восток».

Огромное поражение в Вяземской оборонительной операции стало следствием неверных решений командования Западного фронта и неправильного определения Ставкой и Генштабом направления главных ударов противника, что привело к ошибочному построению нашей обороны. Это очень дорого обошлось советским войскам. Генштаб Красной Армии предполагал, что немцы ударят вдоль шоссе, проходящего по линии Смоленск—Ярцево—Вязьма. На этом направлении была создана хорошо оборудованная система обороны. Лукин написал о ней: «Рубеж имел развитую систему обороны, подготовленную соединениями 32-й армии Резервного фронта. У моста, на шоссе и железнодорожной линии стояли морские орудия на бетонированных площадках. Их прикрывал отряд моряков (до 800 человек)».

По утверждению Жукова, катастрофу под Вязьмой можно было предотвратить: необходимо было сосредоточить против главных ударов противника «основные силы и средства за счет пассивных участков», но «этого сделано не было». Эту мысль невозможно оспорить. Конев, анализируя причины поражения в Вяземском котле, писал о превосходстве авиации противника, об отсутствии у нас «противотанковых средств, чтобы бить вражеские колонны на марше и оказывать им сопротивление на основных дорогах», о том, что «в глубине фронт не располагал достаточно сильными резервами». Это соответствует действительности. Он считал: «Один прорыв к Вязьме с севера еще мог быть нами локализован путем перегруппировки войск. Но прорыв немецко-фашистских войск через Спас-Деменск дал возможность соединениям противника выйти с юга глубоко в тыл Западного фронта».

Вместе с тем командующий Западным фронтом Конев не был достаточно самокритичным, утверждая, что «его вины в случившемся нет». «Штаб Западного фронта… — отмечали авторы многотомника «Великая Отечественная война», — располагал довольно точными сведениями о группировках противника: было установлено, что против 8 дивизий 30-й и 19-й армий немцы развернули 17 своих дивизий; в полосе других армий соотношение было примерно равное. Разведданные прямо указывали на вероятное направление удара противника. Но поскольку Ставка считала, что таковым является смоленско-вяземское направление, генерал Конев беспрекословно сосредоточил свои главные силы не там, где требовали условия объективно». Об этом Конев умалчивал.

И. Конев в статье «Начало московской битвы» упрекнул Генеральный штаб за то, что он до начала наступления противника и в ходе его «не ориентировал Западный фронт о задачах Резервного фронта и недостаточно осуществлял координацию действий фронтов… Две армии Резервного фронта располагались в первом эшелоне в одной линии с нашими армиями… В то же время три армии Резервного фронта (31-я, 49-я и 32-я), находившиеся в полосе Западного фронта, нам не подчинялись… 5 октября Ставка, к сожалению, с большим опозданием подчинила Западному фронту 31-ю и 32-ю армии Резервного фронта. Будь это сделано до начала сражения, мы могли бы их использовать в качестве своего второго эшелона».

Ставка и Генштаб недооценили, по утверждению Конева, нависающей губительной угрозы со стороны противника: «По указанию Сталина нам пришлось во второй половине сентября передать две дивизии, дислоцированные в районе Вязьмы. Дивизии поступали в распоряжение Ставки и перебрасывались на юго-западное направление». В другой статье Конев писал, что «основная 49-я армия, находившаяся на Вяземском оборонительном рубеже, за сутки до наступления главных сил группы армий «Центр», за сутки — повторяю — была снята и распоряжением Ставки по докладу Генерального штаба переброшена на юг в связи с осложнившейся ситуацией на юго-западном направлении».

Доктор исторических наук А. Пономарёв, один из составителей издания «Битва за Москву», встречавшийся с Жуковым, сообщил о его реакции на рукопись Конева о причинах разгрома наших войск в Вяземском котле: «Из статьи Конева И.С. можно понять, что во всем виноваты Ставка, Генеральный штаб и соседний Резервный фронт, с чем нельзя согласиться. 1. Противник к началу сражения превосходил Западный, Резервный и Брянский фронты по пехоте в 1,4 раза, в танках — в 2,2, в орудиях и минометах — в 1,9 раза. Такое соотношение сил давало возможность вести успешную борьбу с наступающим противником, во всяком случае, избежать окружения и полного разгрома. Слов нет, на участках главного удара врага плотность была больше, созданная им за счет пассивных участков. Но кто виноват в том, что врагу не была противопоставлена более сильная группировка войск на этих направлениях также за счет пассивных участков? Вот тут-то Конев И.С. умалчивает».

Конев утверждал, что командование Западного фронта знало о том, «где создаются группировки, состав этих группировок» и усиливало (достаточно ли?) в связи с этим «основные направления, где ожидали удара». Он писал: «Мы рассчитывали на стойкость войск. Мы рассчитывали на глубину обороны — за нами находился Резервный фронт под командованием маршала Будённого. К сожалению, действия мои как командующего Западным фронтом, находящегося в первом эшелоне, и Будённого, находящегося во втором эшелоне, не были объединены… Теперь уже, как говорится, задним числом обдумывая события осени 1941 года, понимаешь, что ещё до начала Московского сражения необходимо было объединить командование фронтами, подчинив все войска, находившиеся на Московском направлении, одному командующему. Тогда можно было бы маневрировать резервами, силами и предотвратить окружение четырех наших армий в районе Вязьмы».

Советские войска, оказавшиеся в окружении в районе Вязьмы, ожесточенно сопротивлялись. В тот необычайно тяжелый для Красной Армии момент исключительное значение имела их поистине героическая борьба в окружении. Упорно вырываясь из него, наши войска, сражаясь с предельной стойкостью, сковали до 28 вражеских дивизий, выиграли, как уже отмечалось, драгоценное время для срочной организации новой обороны на Можайском рубеже. Сюда очень быстро перебрасывались силы с других фронтов и из дальних районов страны.

5 октября 1941 года Василевский прибыл в штаб Западного фронта, размещавшийся непосредственно восточнее Гжатска. Он вспоминал: «Вместе с командованием фронта за пять дней нам общими усилиями удалось направить на Можайскую линию из состава войск, отходивших с ржевского, сычевского и вяземского направлений, до пяти стрелковых дивизий». Советское командование на этот рубеж сумело быстро направить 14 стрелковых дивизий, 16 танковых бригад, более 40 артполков и другие части. К середине октября в 16-й, 5-й, 43-й и 49-й армиях, прикрывавших основные направления на Москву, насчитывалось уже 90 тысяч человек. На Западный фронт срочно перебрасывались три стрелковые и две танковые дивизии с Дальнего Востока.

Из вяземского «котла» сумели пробиться остатки 16 дивизий.

17 ноября начальник политуправления Западного фронта Лестев сообщил армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису: «По данным отдела укомплектования фронта, вышло из окружения нач. состава 6308 человек, младшего нач. состава 9994 человека, рядового состава 68419 человек. Данные далеко не полные, ибо много бойцов, командиров и политработников, вышедших из окружения, сразу же были влиты в свои части, а также часть задержанных бойцов и командиров с оружием заградотрядами формировалась в подразделения и направлялась на передовые позиции на пополнение частей».

Итоги октябрьских событий были очень тяжелыми для нашей армии, она понесла огромные потери. Враг продвинулся вперед почти на 250 километров. «Однако достичь целей, поставленных планом «Тайфун», — писал А. Василевский, — ему не удалось. Стойкость и мужество защитников советской столицы, помощь тружеников тыла остановили фашистские полчища. Группа армий «Центр» была вынуждена временно прекратить наступление. В этом — главный итог октябрьского периода Московской битвы, очень важного и ответственного во всём сражении за Москву».

По страницам газеты «Правда» http://www.gazeta-pravda.ru, Александр Огнев

 
 

Метки: , , ,

Поверил ли Сталин Гитлеру? Из истории Второй Мировой войны


Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества. Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма.

Обманные уверения Гитлера

В. Быков говорил: «Для Сталина, свято поверившего в силу «договоренностей» и особенно «секретных соглашений», внезапное нападение Германии явилось полнейшей неожиданностью, что свидетельствует о роковом политическом невежестве, стоившем советскому народу 50 миллионов человеческих жизней». Слова о «политическом невежестве» Сталина оставим суду читателей. Зная, что для большой войны СССР не готов, он полагал, что для нас лучше всего — тянуть время, укреплять обороноспособность государства. Но он никогда не переоценивал силу договора с Германией. Это подтверждает ряд фактов. Так, Риббентроп сообщал в письме Гитлеру, что во время обсуждения условий этого пакта Сталин, отвечая на его вопрос, заявил: «Не может быть нейтралитета с нашей стороны, пока вы сами не перестанете строить агрессивные планы в отношении СССР». Затем уточнил: «Мы не забываем того, что вашей конечной целью является нападение на нас».

По словам А.М. Коллонтай, в ноябре 1939 года в беседе в узком кругу в Кремле Сталин говорил: «Надо практически готовиться к отпору, к войне с Гитлером». На расширенном заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в конце мая 1941 года Сталин заявил: «Обстановка обостряется с каждым днем. Очень похоже, что мы можем подвергнуться внезапному нападению со стороны фашистской Германии… От таких авантюристов, как гитлеровская клика, всего можно ожидать…»

Г. Жуков констатировал: «ЦК ВКП(б) и Советское правительство исходили из того, что пакт не избавлял СССР от угрозы фашистской агрессии, но давал возможность использовать время в интересах укрепления нашей обороны, препятствовал созданию единого антисоветского фронта».

20 июня 2008 года «Российская газета» опубликовала последнее письмо Гитлера Сталину от 14 мая 1941 года, в котором он пытался «объяснить», почему сосредоточились германские войска вблизи советской границы: «При формировании войск вторжения вдали от глаз авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами. Уверяю Вас честью главы государства, что это не так. Со своей стороны, я тоже с пониманием отношусь к тому, что Вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск. Таким образом, без нашего желания, а исключительно в силу сложившихся обстоятельств на наших границах противостоят друг другу весьма крупные группировки войск. Они противостоят в обстановке усиливающейся напряженности слухов и домыслов, нагнетаемых английскими источниками».

Интересны утверждения Гитлера, которые вроде бы объясняют поведение Сталина перед самой войной и в первый день войны: «Для массы германского народа ни одна война не является популярной, а особенно война против Англии, потому что германский народ считает англичан братским народом, а войну между нами — трагическим событием. Не скрою от Вас, что я думал подобным же образом и несколько раз предлагал Англии условия мира. Однако оскорбительные ответы на мои предложения и расширяющаяся экспансия англичан в области военных операций — с явным желанием втянуть весь мир в войну, убедили меня в том, что нет пути выхода из этой ситуации, кроме вторжения на Британские острова.

Английская разведка самым хитрым образом начала использовать концепцию «братоубийственной войны» для своих целей, используя её в своей пропаганде — и не без успеха. Оппозиция моему решению стала расти во многих элементах германского общества, включая представителей высокопоставленных кругов. Вы наверняка знаете, что один из моих заместителей, герр Гесс, в припадке безумия вылетел в Лондон, чтобы пробудить в англичанах чувство единства. По моей информации, подобные настроения разделяют несколько генералов моей армии, особенно те, у которых в Англии имеются родственники.

…В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений. Ввиду значительной концентрации войск эти эпизоды могут достичь значительных размеров, делая трудным определение, кто начал первым. Я хочу быть с Вами абсолютно честным. Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от её грядущей судьбы и разрушить мои планы. Речь идет о времени более месяца. Начиная, примерно, с 15—20 июня я планирую начать массовый перевод войск от Ваших границ на запад. В соответствии с этим я убедительно прошу Вас, насколько возможно, не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех из моих генералов, которые забыли о своем долге. И, само собой, не придавать им особого значения. Стало почти невозможно избежать провокации моих генералов. Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам».

Из содержания и тональности этого вероломного письма следует: Гитлер хотел внушить Сталину, что концентрация германских войск у наших границ случилась «в силу сложившихся обстоятельств», что он ни в коем случае не хочет воевать с Советским Союзом, а вот его своенравные генералы могут совершать провокации, создавать опасную ситуацию на границе, и этому не стоит придавать «особого значения».

Ю. Мухин назвал это письмо ложью: «Если бы такое письмо Гитлера действительно было, то о нем бы знали, как минимум, все тогдашние члены Политбюро. …Молотов и понятия не имел ни о каком письме Гитлера, хотя обязан был знать». Но как быть с тем, что В. Молотов в разговоре с Ф. Чуевым обмолвился, что такое письмо, кажется, было, но он не знал о его содержании. К этому добавим: Г. Жуков вспомнил, что Сталин, по его словам, «получил от Гитлера личное письмо». Он рассказал профессору Л. Безыменскому, что сам читал его.

Солженицын утверждал, что Сталин никому не доверял, а поверил якобы только одному человеку — Гитлеру. Терёхин повторил эту мысль: «Как загипнотизированный, Сталин до последнего дня верил в миролюбие Гитлера». На самом деле Сталин знал о циничном отношении Гитлера к договорам и его агрессивных намерениях, а главные выводы делал на основе своих оценок крайне противоречивой обстановки того времени.

«Война не зависела от нашего желания»

Можно безошибочно утверждать, что Сталин сильно переоценил меру занятости Германии в войне с Англией и военно-политическую дальновидность Гитлера. Сталину представлялось, что фюрер должен осознавать опасную для самой Германии несвоевременность, авантюристичность плана нападения на СССР, ведь «для ведения большой войны с нами немцам… необходимо ликвидировать Западный фронт, высадиться в Англию или заключить с ней мир».

Наличие двух фронтов, рассуждал он, Гитлер еще в «Майн кампф» считал главной причиной поражения Германии в Первой мировой войне, и потому он не решится напасть на СССР, не победив Англию. Однако Гитлер посчитал, что она, хотя и была в состоянии войны с Германией, не сможет и по-настоящему не захочет серьезно помочь СССР, а после его быстрого разгрома потеряет всякую надежду добиться победы над Германией. И тогда возможны два варианта: первый — немецкие войска переправятся через Ла-Манш и разобьют англичан. Но более вероятным и очень желательным германское руководство считало иной разворот событий: Англия после разгрома СССР заключит мир на выгодных для Берлина условиях.

И. Стаднюк опубликовал в «Правде» 22 июня 1993 года письмо доктора технических наук А. Хрулёва, опровергавшего тезис, согласно которому «Сталин старался оттянуть начало войны, принимал меры к пресечению действий, провоцирующих конфликт»: «Сталин сделал всё возможное (может, больше, чем допустимо), чтобы Гитлер мог напасть на СССР в момент, наиболее благоприятный для Германии, то есть тогда, когда Красная Армия и советская экономика не были достаточно подготовлены к войне. Сталин прекрасно понимал ситуацию: если в 1941 году Гитлер пойдет на Англию, он её, без всяких сомнений, покорит. Затем Германия захватит Ближний Восток… К Германии и её европейским сателлитам присоединятся Турция, Иран, Египет… Сомкнется Германия и с Японией… Итог мог быть тяжелейшим: в 1942 году СССР оказался бы один на один со всем капиталистическим миром, что означало его безусловную гибель. Взвесив всё, Сталин… пришел к выводу: война СССР с Германией должна начаться в 1941 году, до разгрома Англии, пусть и в невыгодных для нас условиях. Они, эти условия, должны будут улучшаться в ходе войны с учетом многих факторов, что, в общем-то, оправдалось».

Молотов, ознакомившись с письмом, сказал: «Война с Германией уже не зависела от нашего желания или нежелания. А мы к ней не были готовы. А стремиться к тому, чтобы она вспыхнула скорее… Зачем?! Хотя действительно понимали: если Англия будет разгромлена, нас ждут тяжкие испытания: военные нападения уже в сорок втором-третьем годах с запада, юга, Дальнего Востока. …Гитлер не хотел упустить для начала агрессии против нас момент нашей неподготовленности к серьезному сопротивлению. Но война на два фронта всё-таки остерегала его. Он тоже понимал, что с Советским Союзом можно будет разделаться и позже, однако не ведал, как поведет себя Красная Армия, когда его войска начнут вторжение в Англию».

Несмотря на договор с Германией о ненападении, Советское правительство не делало никаких заверений о своем желании соблюдать нейтралитет, если она начнет наступательные операции против Англии. Только неуемной жаждой во что бы то ни стало очернить внешнюю политику СССР можно объяснить придумку академика В. Белоконя о том, что в 1941 году Сталин хотел «рука об руку с Гитлером сокрушить Британскую империю и поделить с ним её колониальные владения. Вот почему известие о нападении Германии повергло его в такое смятение».

А. Осокин в книге «Великая тайна Великой Отечественной. Новая гипотeза начала войны» (2010) пошел по этому — кощунственному — пути: «Внезапное нападение Германии на СССР 22 июня 1941 года — превентивный удар Германии не по противнику, готовившемуся напасть, а по союзнику, вместе с которым, координируя свои действия, готовились к удару по третьей стране — Англии. Причем по союзнику, практически безоружному — не имеющему в частях боеприпасов и горючего, разоружившему (наверняка тоже в соответствии с договоренностью) укрепрайоны на старой границе». Как оценить такое недомыслие?

Прочитав роман И. Стаднюка «Война», В. Молотов заявил ему, что он ошибочно приписал Сталину мысль о том, что немцы не нападут на нас ранее 1942 года, и сказал: «Я же со Сталиным общался, но я такого не помню, и никто из людей, кто близко, повседневно общался со Сталиным, не говорит об этом». К. Мерецков в книге «На службе народу» сообщил, как в ходе одной из бесед «И.В. Сталин заметил, что пребывать вне войны до 1943 года мы, конечно, не сумеем. Нас втянут поневоле. Но не исключено, что до 1942 года мы останемся вне войны».

По сообщению профессора Г. Куманева, А. Микоян рассказал: «Когда незадолго до войны в Москву из Берлина на несколько дней приехал наш посол Деканозов, германский посол Шуленбург пригласил его на обед в посольство. На обеде, кроме них, присутствовали лично преданный Шуленбургу советник посольства Хильгер и переводчик МИД Павлов. Во время обеда, обращаясь к Деканозову, Шуленбург сказал: «Господин посол, может, этого еще не было в истории дипломатии, поскольку я собираюсь вам сообщить государственную тайну номер 1: передайте господину Молотову, а он, надеюсь, проинформирует господина Сталина, что Гитлер принял решение 22 июня начать войну против СССР. Вы спросите, почему это я делаю? Я воспитан в духе Бисмарка, а он всегда был противником войны с Россией…» Обед на этом был свернут, Деканозов поспешил к Молотову. В тот же день Сталин собрал членов Политбюро и, рассказав нам о сообщении Шуленбурга, заявил: «Будем считать, что дезинформация пошла уже на уровне послов».

По словам Василевского, германский посол Шуленбург в ноябре 1940 года сопровождал советскую делегацию в Берлин и обратно и «нашел возможным, несмотря на всю рискованность этого его положения, на обратном пути говорить о пакте, в то же время настойчиво намекая на то, что взаимоотношения между нашими странами оставляют желать много лучшего. Короче говоря, он старался дать нам понять, что считает возможным возникновение войны».

Шуленбург в 1944 году участвовал в заговоре против Гитлера и был расстрелян. Куманев в книге «Рядом со Сталиным» писал, что он, разговаривая с Молотовым, спросил его, было ли это сообщение Шуленбурга на самом деле, тот «задумался, потом ответил: «Что-то не помню. Вряд ли…» Во время другой встречи Молотов сказал: «Кажется, что-то было. Но это не имеет особого значения. Как можно было верить Шуленбургу». (В печати сообщалось, что Шуленбург узнал о предстоящем германском нападении на СССР только 21 июня, что похоже на правду.)

Если всё же так было на самом деле, как поведал Микоян, то Сталин не поверил немецкому послу, видимо, потому, что он мог подумать: Шуленбург сообщил о предстоящем нападении Германии — не по своей инициативе — для провоцирования советского руководства на необдуманные шаги. Возможно, начальство посла поставило своей целью заставить наше командование подтянуть к границе больше войск, что облегчило бы вермахту успешно выполнить план «Барбаросса».

Споры о предвоенной дислокации войск

Геббельс писал в дневнике 16 июня 1941 года: «Русские сосредоточили свои войска точно на границе, для нас это наилучшее из всего, что могло произойти, если бы они были рассредоточены подальше внутри страны, они представляли бы собой гораздо большую опасность». Д. Фуллер отметил: «Основная сила русских заключалась в резервах, основная слабость — в командовании, которое сыграло на руку врагу, расположив слишком много войск вблизи границы». Юровицкий, прочно попав в плен чеховской «Палаты № 6», с радостью обнаружил то, о чем никто не догадывался: оказывается, Сталин сам подготовил «быстрое контролируемое поражение», «Жуков создает план быстрого военного поражения. Для этого он предлагает сосредоточить почти всю армию на границе». Но где находится этот мифический план? В секретных сейфах «Литгазеты», не раз обливавшей грязью нашу армию? В фильме Е. Киселёва «Мировая революция для товарища Сталина», показанном 5 февраля 2001 года по четвертому каналу, Сталин обвинялся в том, что основные силы Красной Армии стояли на малом расстоянии от границы, что обусловило их поражение в начале войны.

Жуков не предлагал «сосредоточить почти всю армию на границе». Он осторожно отнесся и к упрекам в том, что советские войска не были подведены ближе к границе перед германским нападением. В своих «Воспоминаниях…» он писал: «В последние годы принято обвинять Ставку в том, что она не дала указаний о подтягивании основных сил наших войск из глубины страны для встречи и отражения врага. Не берусь утверждать, что могло получиться, если бы это было сделано: лучше или хуже. Вполне возможно, что наши войска, будучи недостаточно обеспеченными противотанковыми и противовоздушными средствами обороны, обладая меньшей подвижностью, не выдержали бы рассекающих ударов бронетанковых сил врага и могли оказаться в таком же тяжелом положении, в каком оказались некоторые армии приграничных округов. И еще неизвестно, как тогда сложилась бы обстановка под Москвой, Ленинградом и на юге страны. К этому следует добавить, что гитлеровское командование серьезно рассчитывало на то, что мы подтянем ближе к государственной границе главные силы фронтов, где противник предполагал их окружить и уничтожить. Это было главной целью плана «Барбаросса» в начале войны».

Жуков, прочитав интервью Василевского от 6 декабря 1965 года, высказался более категорично: «Думаю, что Советский Союз был бы скорее разбит, если бы мы все свои силы накануне войны развернули на границе, а немецкие войска имели в виду именно по своим планам в начале войны уничтожить их в районе госграницы. Хорошо, что этого не случилось, а если бы главные силы были разбиты в районе государственной границы, тогда бы гитлеровские войска получили возможность успешнее вести войну, а Москва и Ленинград были бы заняты в 1941 году».

Еще 5 декабря 1940 году Гитлер, как записал Гальдер, внушал своим генералам: «Русские уступают нам в вооружении… Армия не имеет настоящих командиров… Ведя наступление против русской армии, не следует теснить её перед собой, так как это опасно. С самого начала наше наступление должно быть таким, чтобы раздробить русскую армию на отдельные группы и задушить их в «мешках». Если русские понесут поражения в результате ряда наших ударов, то, начиная с определенного момента, как это было в Польше, из строя выйдут транспорт, связь и тому подобное, и наступит полная дезорганизация». 26 июня 1941 года Геббельс занес в дневник: «Русские сражаются мужественно и не отводят своих войск. Это отвечает нашим планам по их разгрому у границ. Мы все опасались, что русские заранее отведут свои войска вглубь страны и ускользнут от битвы на уничтожение. Но они пока не отходят». В ряде случаев советское командование, неверно оценив зловещую обстановку, допускало крупные операционные ошибки, не сумело вывести наши соединения на новые рубежи и избежать окружения.

СССР опоздал своевременно развернуть свои войска, в результате чего понес огромные потери, а его часто обвиняют в том, что он своей подготовкой к войне против Германии спровоцировал её нападение. Эта ложь эффективно пропагандируется, ей поверили многие люди. Поддался ей и Б. Лебедев, считающий, что «не в чем оправдывать И.В. Сталина и наше высшее руководство, даже если ими в 1941 году планировалось напасть на фашистскую Германию».

Выходит, наши заклятые «друзья» правы в оценке СССР как агрессора и инициатора войны, а это далеко небезобидное обвинение. Б. Лебедев возражал: «Американцы той поры, выходит, тоже агрессоры, раз вступили в войну с фашистской Германией». Эта аргументация явно хромает: войну США объявил Гитлер. Американцы же готовились к войне с Японией, но не хотели прослыть её зачинщиками. Военный министр Стимсон записал в своем дневнике: «Как бы нам сманеврировать, чтобы Япония сделала первый выстрел, и в то же время не допустить больших опасностей для нас самих».

Выгодно ли было СССР нападать на Германию

Напомнив, что еще до нападения на СССР Германия оккупировала ряд стран Европы «и в глазах всего мира однозначно была признана агрессором», ветеран внешней разведки, писатель И. Прелин заключил: «Если бы в этих условиях СССР решил напасть на Германию на стороне Англии, этот шаг был бы встречен с энтузиазмом и ни в коем случае не был бы расценен как акт агрессии!» В. Гаврилов тоже полагал, что Сталин имел «моральное право спланировать и первым начать войну против фашистской Германии»: «Такая война, наступательная по способу ведения, была бы оборонительной с политической точки зрения. Она была бы оправдана не только с точки зрения военной стратегии и национальных интересов СССР, но и в общем контексте надежд и чаяний народов, оказавшихся вовлеченными во Вторую мировую войну. Разве Великобритания и США нас бы за это осудили? Нет, конечно, они бы только приветствовали такое развитие событий, поскольку к этому сами подталкивали всячески Сталина. Англичане, вне всякого сомнения, приветствовали бы удар СССР по Германии, потому что он гарантировал бы их от угрозы вторжения на Британские острова».

В этих выводах недоучитываются чрезвычайная сложность военно-политической обстановки того времени и реальная возможность грозящей опасности иного, крайне рискованного для нас поворота событий. Дело даже не столько в неготовности нашей страны к большой войне, сколько в позиции Англии и США. Тот же Гаврилов указал: «Сталину была доложена стенограмма заседания американского правительства, из которой следовало: если войну «спровоцирует» Советский Союз, то США будут сохранять нейтралитет. …Разведка неоднократно докладывала Сталину о стремлении правящих кругов Лондона сблизиться с Германией и одновременно столкнуть её с СССР, чтобы отвести угрозу от Британской империи». В мае 1941 года Рузвельт заявил на совещании начальников штабов: «Если Сталин не спровоцирует нападение Германии, то США поддержат СССР, в противном случае — не будут вмешиваться».

Громадной ошибкой было бы нашему руководству действовать по рецепту решительного в своих заключениях Ю. Житурчука: «Не позднее середины мая было необходимо объявить Германии ультиматум о немедленном прекращении концентрации дивизий вермахта на советских границах и об отводе немецких войск вглубь страны. При отклонении ультиматума следовало объявить мобилизацию и начать сосредоточение и развертывание РККА у наших западных границ по планам прикрытия». Почему не позднее середины мая, если, как отмечал Жуков, «наиболее массовые перевозки войск на восток гитлеровское командование начало проводить с 25 мая 1941 года»? Такой ультиматум и наша мобилизация предоставили бы прекрасный материал для того, чтобы объявить СССР провокатором и зачинщиком войны. Молотов говорил: «Если бы мы в это время сами развязали войну против Германии, тогда Англия без промедления вступила бы в союз с Германией… И не только Англия. Мы могли оказаться один на один перед лицом всего капиталистического мира».

Это важное предположение имело под собой реальную почву. Маршал К. Мерецков верно обрисовал исключительно противоречивую военно-политическую обстановку в 1941 году: «Поскольку в самом начале войны Англия и США стали нашими союзниками по антигитлеровской коалиции, большинство лиц, критически рассуждающих ныне о тогдашних решениях нашего руководства, машинально оценивают их лишь в плане советско-германской войны и тем самым допускают ошибку. Ситуация же весной 1941 года была чрезвычайно сложной. В то время не существовало уверенности, что не возникнет антисоветской коалиции капиталистических держав в составе, скажем, Германии, Японии, Англии и США. Гитлер отказался в 1940 году от высадки армии в Англии. Почему? Сил не хватило? Решил разделаться с ней попозже? Или, может, велись тайные переговоры о едином антисоветском фронте? Было бы преступным легкомыслием не взвешивать всех возможных вариантов. Ведь от правильного выбора политики зависело благополучие СССР. Где возникнут фронты? Где сосредоточивать силы? Только у западной границы? Или возможна война и на южной границе? А каково будет положение на Дальнем Востоке? Это многообразие путей возможных действий при отсутствии твердой гарантии, что в данном случае удастся сразу нащупать самый правильный путь, дополнительно осложняло обстановку».

Двойная игра Великобритании и США

Нарком государственной безопасности СССР Меркулов сообщил 11 марта 1941 года в ЦК ВКП(б) и СНК о данных, полученных из английского посольства в Москве, относительно подготовки Германии к нападению на СССР. Английский посол Криппс собрал английских и американских корреспондентов и, предупредив их, что информация «носит конфиденциальный характер и не подлежит использованию в печати», заявил: «Многие надежные дипломатические источники из Берлина сообщают, что Германия планирует нападение на Советский Союз в этом году, вероятно, летом… Если Гитлер убедится, что он не сумеет победить Англию до того, как Америка сможет оказать ей помощь, он попытается заключить мир с Англией на следующих условиях: восстановление Франции, Бельгии и Голландии и захват СССР. Эти условия мира имеют хорошие шансы на то, чтобы они были приняты Англией, потому что как в Англии, так и в Америке имеются влиятельные группы, которые хотят видеть СССР уничтоженным, и, если положение Англии ухудшится, они сумеют принудить правительство принять гитлеровские условия мира. В этом случае Гитлер очень быстро совершит нападение на СССР». Англия терпела военные неудачи, оказалась в отчаянном положении и потому всячески стремилась добиться немедленного военного столкновения Германии и Советского Союза, что для неё стало бы несомненным спасением.

Заместитель Гитлера по нацистской партии Гесс, прилетев 10 мая 1941 года в Англию, предложил английскому правительству почетный мир и совместную борьбу против СССР. Бывший обергруппенфюрер СС К. Вольф рассказал Л. Безыменскому, что «в беседе с ним в ночь с 17 на 18 апреля 1945 года Гитлер сам признался, что Гесс выполнял его волю. Чего добивался Гитлер? Склонить Англию к заключению мира с Германией и к совместным действиям против Советского Союза». Переговоры с Гессом вёл прогермански настроенный лорд-канцлер Саймон. На них искали повод обвинить СССР в агрессивных действиях, чтобы Англии можно было «достойно» выйти из войны.

12 мая Шуленбург при встрече с Деканозовым заявил о возможности скорого заключения мирного договора между Англией и Германией. Английский посол в Москве С. Криппс 12 мая направил Молотову меморандум, в котором утверждалось: «Не исключено в случае растяжения войны на продолжительный срок, что Великобритании (особенно определенным кругам в Великобритании) могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны на той основе, вновь предложенной в некоторых германских кругах, при которой в Западной Европе было бы воссоздано прежнее положение, Германии же не чинилось бы препятствий в расширении её «жизненного пространства» в восточном направлении. Такого рода идея могла бы найти последователей и в Соединенных Штатах Америки. В связи с этим следует помнить, что сохранение неприкосновенности Советского Союза не представляет собой прямого интереса для правительства Великобритании, как, например, сохранение неприкосновенности Франции и некоторых других западноевропейских стран».

В этом меморандуме выдвигалось требование к СССР прекратить снабжение Германии стратегическим сырьем, иначе может последовать заключение мира с нацистами: «Английское правительство при современных отношениях между Германией и СССР имеет достаточные основания рассматривать СССР как канал и источник снабжения Германии, что определяет характер отношений к СССР со стороны Англии». В напечатанной в газете «Дуэль» статье «Предупреждение Черчилля…» О. Вяльцев верно расценил этот меморандум как угрозу: «Если вы не хотите воевать против Гитлера вместе с нами, то мы заключим мир, и вы останетесь с Германией один на один».

Британский историк Дж. Батлер в книге «Большая стратегия» (1959) утверждает, что в конце мая 1941 года «в Лондоне сложилось мнение, что, создав угрозу кавказской нефти, можно будет наилучшим образом оказать давление на Россию». 31 мая 1941 года «главнокомандующему английскими войсками на Ближнем Востоке было приказано провести подготовку к оккупации Ирака, что позволило бы британским ВВС устроить «самый грандиозный пожар, какой кто-либо когда-либо видел, — на бакинских нефтепромыслах». 12 июня 1941 года британский комитет начальников штабов «решил принять меры, которые позволили бы без промедления нанести силами средних бомбардировщиков воздушный удар из Мосула (север Ирака) по нефтеочистительным заводам Баку».

Криппс 2 июня получил телеграмму, требующую его немедленного выезда в Лондон «для консультаций». Перед отъездом он «сделал Вышинскому угрожающее заявление о том, что, хотя его отзывают для консультаций, он может и не вернуться в Москву». Его отъезд совпал с эвакуацией служащих и членов семей сотрудников посольства в обстановке усиливавшихся слухов о приближающемся германо-советском столкновении. Английские газеты стали писать о «внезапном ухудшении англо-русских отношений». Такое откровенно демонстративное поведение Лондона служило возникновению и укреплению мысли, что Англия взяла курс на разрыв отношений с Москвой. Гитлера хотели убедить в том, что в Лондоне вскоре не только будет заключен мир, но Англия ещё и может превратиться в германского союзника.

Если бы СССР первым нанес военный удар по вермахту, то это стало бы большим политическим подарком и для Германии, и для Англии. Василевский заметил, что «преждевременная боевая готовность Вооруженных Сил могла принести не меньше вреда, чем запоздание с ней. От враждебной политики соседнего государства до войны дистанция огромного размера». Это, в частности, позволило бы с большей эффективностью обвинять СССР в агрессивных намерениях.

Фальсификаторы усердствуют

Советское руководство боялось войны с Германией, а К. Коликов в «Огоньке» приписал ему дерзкий план завоевать весь мир. Опору для заведомой лжи он нашел в книгах «гениального историка» (уже не предателя!) Резуна. Коликов заявил, что «Гроза» — это план войны не только против Германии, но и против «всего мира»: «Если бы Гитлер не упредил Сталина в 1941 году, план «Гроза» реализовался бы полностью и до Берлина мы дошли бы на восьмой день войны, к Ла-Маншу вышли бы на двадцатый, а к Гибралтару — на сороковой. 16 августа война в Европе была бы закончена». Потом была бы разгромлена «подлая Британия», а «первая бомба могла бы упасть на Нью-Йорк уже в 1944 году». Невежественный Коликов уверяет, что мы «вошли в Вену… без единого выстрела». Мне довелось 10 мая 1945 года целый день ходить по Вене и видеть следы нешуточных боев в ней.

Узнав, что в августе 1941 года советские войска вошли в Иран, Коликов решил, что это было сделано согласно плану «Гроза». Потеряв способность здраво мыслить, Коликов вещал: «Разумеется, коммунизм был бы построен не на всем земном шаре, а лишь на шестой его части — за счет ограбления остальных пяти шестых, только что присоединенных». Право же, «Огонёк», заболевший пещерным антикоммунизмом, далеко переплюнул самого Геббельса. По мнению русофобского «Огонька», Сталин был хуже и опаснее Гитлера, который, напав на СССР, совершил благо, не позволил ему покорить не только Европу, но, может быть, и весь мир.

Сталин говорил 3 июля 1941 года: «Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии. Что выиграла и проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск для короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира как кровавый агрессор. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией».

Эти мысли Сталина полностью подтвердил дальнейший ход исторических событий. Посол СССР в Великобритании И. Майский 22 июня сообщил Москве, что он посетил секретаря Идена. Тот заявил, что «объявление Германией войны Советскому Союзу ни в коей мере не меняет политику Англии, что её действия в борьбе с Германией сейчас не только не ослабеют, но, наоборот, усилятся… Британское правительство готово оказать нам содействие во всем, в чем оно может, и просит лишь указать, что именно нам нужно». Когда Майский прощался, Иден в раздумье произнес: «Это начало конца для Гитлера».

У. Черчилль в речи по радио 22 июня 1941 года сказал: «Опасность, угрожающая России, — это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, — это дело свободных народов во всех частях земного шара». Конечно, Черчилль не перестал быть врагом России и тем более социалистического строя, но государственные интересы Великобритании заставляли его именно так заявлять в этот чрезвычайно ответственный для неё час.

По страницам газеты «Правда», Александр Огнев Источник

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 16 октября, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , ,

Страницы истории. Как германская агрессия стала внезапной


Суть начатой либерально-буржуазными кругами — как доморощенными, так и закордонными — фальсификации российской истории в том, чтобы подменить наше общее прошлое, биографию народа, а вместе с ним — и биографии миллионов соотечественников, посвятивших свои жизни возрождению и процветанию нашей Родины, борьбе за её свободу от иноземного владычества. Фальсификация истории — это попытка наглой подмены самой России. Одним из главных объектов фальсификаций антисоветчики избрали историю героического подвига советского народа, освободившего мир от немецкого фашизма. Понятно, что искренние патриоты не приемлют эту игру напёрсточников. Поэтому читатели «Правды» горячо одобрили опубликованную газетой в канун 70-летия начала Великой Отечественной войны статью фронтовика, доктора филологических наук, почётного профессора Тверского государственного университета Александра Огнёва и настойчиво рекомендовали газете продолжить публикацию его разоблачений фальсификаторов истории. Выполняя пожелания читателей, редакционная коллегия «Правды» приняла решение публиковать главы исследования заслуженного деятеля науки РФ А.В. Огнёва в пятничных номерах газеты.

Донесения разведки о плане «Барбаросса»

Правительственная «Российская газета» 18 июня 2009 года бичевала Сталина за то, что он не поверил разведчикам, сообщавшим о нападении Германии 22 июня: «Сталин твердо знал, что главная угроза СССР исходит от Англии и уж никак не от Адольфа Гитлера». Г. Гудков в 2010 году заявил в «Сенаторе»: «Советский Союз с самого момента своего появления готовился к войне, готовился каждый день. Но только не к войне с Германией. Почему?.. Власть совершила чудовищные стратегические и тактические ошибки, она проворонила исходящую от Гитлера угрозу. Сталин несет за это полную ответственность! О неизбежности войны с Германией доносила разведка, советскую верхушку пытались убедить военные специалисты, дипломаты, но никто не мог до Сталина «докричаться», не мог повлиять на ход событий и тем самым предотвратить огромные жертвы. Вожди Советского Союза упрямо вели свой народ на заклание, и они несут перед нацией и историей ответственность».

Конечно, такое заявление, не подкрепленное конкретным анализом, мало чего стоит.

Со второй половины 50-х годов распространяется миф о том, что советская разведка сообщала точную дату нападения Германии, но Сталин не внял предупреждениям. И потому наше руководство не сумело хорошо подготовиться к отражению агрессии, а это привело к поражениям 1941 года. Заместитель начальника управления Генштаба генерал-полковник Г. Михайлов писал: «Вопреки некоторым бытующим представлениям в Центр регулярно поступала достоверная информация о подготовке фашистской Германии к нападению на Советский Союз. С большой точностью были переданы данные о боевом составе, численности, группировке войск противника, сообщено решение Гитлера о нападении на СССР, поступала информация о первоначальных сроках нападения и о последующих изменениях в них. Исследования трофейных документов показали, что данные советской разведки о противнике были очень близки к реальным».

Сталина не раз порицали за то, что он не доверял «не только своим Штирлицам, сообщавшим с точностью до одного-двух дней о дате нападения, но и высоким государственным европейским деятелям, подозревая их в провокации». В. Сафрончук обоснованно назвал ложной версию о том, «что западные державы неоднократно предупреждали Москву о готовящемся нападении Германии на СССР».

Весной 1941 года наша разведка доложила в Кремль, что британские агенты в США распускают провокационные слухи о подготовке СССР к нападению на Германию. П. Судоплатов пишет: «От нашего полпреда в Вашингтоне Уманского и резидента в Нью-Йорке Овакимяна к нам поступили сообщения, что сотрудник британской разведки Монтгомери Хайд… сумел подсунуть «утку» в немецкое посольство в Вашингтоне. Дезинформация была отменной: если Гитлер вздумает напасть на Англию, то русские начнут войну против Гитлера…» Это стало одной из причин того, что Сталин не стал доверять и поступавшей из Англии информации о немецких намерениях.

В апреле 1941 года Черчилль сообщил Сталину о фактах, говорящих о подготовке Германии к нападению на СССР. Сталин расценил это как провокацию. В. Сиполс в книге «Великая победа и дипломатия» на основе анализа секретных документов дипломатической переписки между Москвой и Лондоном показал, что исходившая от Черчилля и Идена информация была искаженной, направленной только «на то, чтобы поскорее втянуть СССР в войну с Германией».

Черчилль вспоминал об одной из бесед со Сталиным: «Лорд Бивербрук сообщил мне, что во время его поездки в Москву в октябре 1941 года вы спросили его: «Что имел в виду Черчилль, когда заявил в парламенте, что он предупредил меня о готовящемся германском нападении?» «Да, я действительно заявил это, — сказал я, — имея в виду телеграмму, которую отправил вам в апреле 1941 года». И я достал телеграмму, которую сэр Стаффорд Криппс доставил с запозданием. Когда телеграмма была прочитана и переведена Сталину, тот пожал плечами: «Я помню её. Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого». Стоит помнить это заявление Сталина.

В подписанном 18 декабря 1940 года Гитлером плане «Барбаросса» ставилась задача: «Германские вооружённые силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании ещё до того, как будет закончена война против Англии», устанавливался срок завершения военных приготовлений — 15 мая 1941 года. Подчёркивалось: «Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны». В. Данилов, не поверив в то, что Г. Жуков не был знаком до войны с планом «Барбаросса», бездоказательно утверждал: «Спустя 18 дней после подписания Гитлером директивы № 21 с содержанием плана «Барбаросса» уже знакомился Сталин. И, конечно, о нем не могли не знать начальник Генштаба и нарком обороны». В действительности, как сообщил начальник Главного разведывательного управления в 1963—1987 годах генерал армии П. Ивашутин, наша разведка смогла добыть не «основные положения» плана «Барбаросса», как нередко утверждалось в советской печати, а всего лишь «данные о принятии Гитлером решения и отдаче приказа о непосредственной подготовке к войне против СССР».

Что же узнала наша разведка? Военный атташе в Берлине полковник Н. Скорняков доложил начальнику Разведывательного управления Генштаба Красной Армии генерал-лейтенанту Ф. Голикову: «Альта» сообщил[а], что «Ариец» от высокоинформированных кругов узнал о том, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР. Война будет объявлена в марте 1941 года». «Альта» — резидент нелегальной резидентуры Разведуправления Генштаба РККА в Берлине немецкая журналистка Ильзе Штёбе. «Ариец» — заведующий отделением информационного отдела МИД Германии Рудольф фон Шелиа. С этим донесением ознакомились Сталин, Молотов, нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Мерецков.

4 января 1941 года из Берлина поступила дополнительная информация: «Альта» запросил[а] у «Арийца» подтверждения правильности сведений о подготовке наступления весной 1941 года. «Ариец» подтвердил, что эти сведения он получил от знакомого ему военного лица, причём это основано не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам… Немцы рассчитывают весной Англию поставить на колени и освободить себе руки на востоке».

Наша разведка разузнала, что Гитлер подписал приказ о подготовке к войне против СССР, это стало её большим успехом, но подробностей приказа она выяснить не смогла. В этих сообщениях не обошлось без дезинформации: сроком нападения на СССР назван март вместо 15 мая, утверждалось, что оно совершится лишь после победы над Англией.

Хрущёв передёргивает факты

Н.С. Хрущёв пытался сделать И.В. Сталина козлом отпущения, свалить на него многие просчеты и ошибки. В докладе «О культе личности и его последствиях» на ХХ съезде КПСС он допустил недобросовестную манипуляцию в обращении с фактами, утверждая: «Следует сказать, что …информация о нависающей угрозе вторжения немецких войск на территорию Советского Союза шла и от наших армейских и дипломатических источников, но в силу сложившегося предвзятого отношения к такого рода информации в руководстве она каждый раз направлялась с опаской и обставлялась оговорками. Так, например, в донесении из Берлина от 6 мая 1941 года военно-морской атташе в Берлине капитан 1-го ранга Воронцов доносил: «Советский подданный Бозер… сообщил помощнику нашего морского атташе, что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР… Главные удары будут нанесены с севера (через Финляндию и Прибалтику) и юга (через Румынию). Одновременно намечены мощные налёты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…»

Хрущёв умолчал об оценке этих сведений наркомом Военно-Морского Флота Адмиралом Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецовым: «Полагаю, что сведения являются ложными и специально направлены по этому руслу с тем, чтобы дошли до нашего правительства и проверить, как на это будет реагировать СССР». Кузнецов имел право отнести эти сведения к ложным, вместе с тем нельзя игнорировать тот немаловажный факт, что в них верно говорилось о подготовке немцев к вторжению в СССР. 30 апреля 1941 года Гитлер решил напасть на нас 22 июня. Дезинформацией в сообщении было и то, что основные удары будут нанесены на севере и юге. Главный удар германских войск был осуществлен на центральном направлении — против Западного военного округа. Не планировались в первые недели войны и мощные налёты авиации на Москву и Ленинград. Тогда немецкая авиация, стремясь быстрее вывести наши самолеты из строя, была нацелена преимущественно на бомбежку советских приграничных аэродромов.

11 марта 1941 года на совещании верховного командования вооружённых сил Германии среди решений, касающихся подготовки к войне против СССР, было принято и такое: «Штаб верховного главнокомандования вермахта желает подключить к осуществлению дезинформационной акции русского военного атташе (Воронцов) в Берлине». В докладе «О культе личности» говорилось: «В своём донесении от 22 мая 1941 года помощник военного атташе в Берлине Хлопов докладывал, что «наступление немецких войск назначено якобы на 15 июня, а возможно, начнётся и в первых числах июня…» Немцы не напали в эти сроки, информация В. Хлопова — «деза», хотя знать, что Германия скоро нападёт, было важно для советского руководства.

Советская разведка не раз называла «точные» даты нападения, но они не подтверждались. Поток разведывательных сведений шёл от руководителей подпольной антифашистской организации «Красная капелла» Харро Шульце-Бойзена («Старшина»), служившего в германском генеральном штабе ВВС, и сотрудника министерства хозяйства Германии Арвида Харнака («Корсиканец»).

В донесении от 9 марта 1941 года сообщалось: «Решён вопрос о военном выступлении против Советского Союза весной этого года… От двух германских генерал-фельдмаршалов известно, что выступление намечено на 1 мая».

24 марта: «В генеральном штабе авиации среди офицеров существует мнение, что военное выступление Германии против СССР приурочено на конец апреля или начало мая. «Старшина» при этом считает, что имеется лишь 50% шансов за то, что это выступление произойдёт, всё это вообще может оказаться блефом».

2 апреля: «Референт Розенберга по СССР Лейббрандт заявил Цехлину, что вопрос о вооружённом выступлении против СССР решён… Антисоветская кампания начнётся 15 апреля».

24 апреля: «Акция против СССР, кажется, отодвинута на задний план».

30 апреля: «Вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решён окончательно, и начало его следует ожидать со дня на день».

9 мая: «Вопрос о нападении на Советский Союз является решённым, выступление намечено на ближайшее время… В разговорах среди офицеров штаба часто называется дата 20 мая как дата начала войны. Другие полагают, что выступление намечено на июнь».

14 мая: «Планы в отношении Советского Союза откладываются… Круги авторитетного офицерства считают, что одновременные операции против англичан и против СССР вряд ли возможны».

11 июня: «Вопрос о нападении на Советский Союз окончательно решён».

16 июня: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооружённого выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время».

Эта информация верная, но как было ей — без каких-либо сомнений — поверить, если 30 апреля «Старшина» с «Корсиканцем» пообещали начало войны «со дня на день», а она ещё не началась. А в донесениях от 24 апреля и 14 мая утверждалось, будто планы войны против СССР откладываются. Разведгруппа «Красная капелла» называла 15 апреля, 1 мая, 20 мая и другие числа датами нападения Германии на СССР.

Бывший генерал-майор вермахта Буркхарт Мюллер-Гиллебранд в книге «Сухопутная армия Германии 1933—1945 гг.», вышедшей в 2003 году, пишет: «Гитлер до последнего момента не объявлял своего решения о сроках фактического начала кампании против Советского Союза. Это обстоятельство приходилось учитывать при проведении подготовительных мероприятий по стратегическому развёртыванию сил».

Приказ о дате начала войны против СССР был отдан главнокомандующим сухопутными войсками Германии генерал-фельдмаршалом В. фон Браухичем лишь 10 июня 1941 года: «На основе предложения, представленного главным командованием сухопутных войск, верховное главнокомандование вооружённых сил назначило для приготовления к военным действиям следующие сроки: 1. Днём «Д» операции «Барбаросса» предлагается считать 22 июня. 2. В случае переноса этого срока соответствующее решение будет принято не позднее 18 июня. Данные о направлении главного удара будут в этом случае по-прежнему оставаться в тайне. 3. В 13.00 21 июня в войска будет передан один из двух следующих сигналов: а) сигнал «Дортмунд». Он означает, что наступление, как и запланировано, начнётся 22 июня и что можно приступать к открытому выполнению приказов; б) сигнал «Альтона». Он означает, что наступление переносится на другой срок; но в этом случае уже придётся пойти на полное раскрытие целей сосредоточения немецких войск, так как последние будут уже находиться в полной боевой готовности. 4. 22 июня, 3 часа 30 минут: начало наступления сухопутных войск и перелёт авиации через границу. Если метеорологические условия задержат вылет авиации, то сухопутные войска начнут наступление самостоятельно».

Сообщает Рихард Зорге

Доктор исторических наук А. Кошкин указал: «В публицистических статьях долгое время «гуляла» версия о том, что 15 июня 1941 года Зорге направил в Москву две телеграммы следующего содержания: «Война будет начата 22 июня. Рамзай»; «Нападение произойдет на широком фронте на рассвете 22 июня. Рамзай». Хотя на сегодняшний день опубликованы практически все предвоенные донесения Зорге, телеграммы такого содержания в архивах разведки обнаружить не удалось».

16 июня 2001 года газета «Красная звезда» опубликовала материалы «круглого стола», посвященного 60-летию начала войны. Полковник службы внешней разведки Вл. Карпов сказал о телеграмме Р. Зорге от 15 июня 1941 года: «К сожалению, это фальшивка, появившаяся в хрущёвские времена. Такие «дурочки» запускаются просто: кто-то из авторов публикаций о Зорге эти радиограммы для красного словца придумал, а остальные со ссылкой на него подхватили — и пошла писать губерния… Затем добавили психологизма, придумали мстительного Сталина… Благодаря утечке информации распространялись слухи, доходили до руководства в виде донесений о том, что Германия нападёт на Советский Союз 15 апреля, 1, 15, 20 мая, 15 июня… Эти дни наступали, а война не начиналась. Ведь и Рихард Зорге называл несколько сроков, которые не подтвердились». Наша разведка не назвала точной даты нападения Германии на СССР.

Р. Зорге 5 марта 1941 года «прислал микроплёнку телеграммы Риббентропа послу Германии в Японии Отту с уведомлением, что Германия начнет войну против СССР в середине июня 1941 года».

Он же 11 апреля уведомил: «Представитель генерального штаба в Токио заявил, что сразу же после завершения войны в Европе начнется война против Советского Союза».

2 мая: «Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией».

19 мая: «Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая. …Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать».

30 мая: «Берлин информировал Отта, что немецкое выступление против СССР начнётся во второй половине июня. Отт уверен на 95 процентов, что война начнется…» 1 июня: «Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня базируется исключительно на информации, которую подполковник Шолл привёз с собой из Берлина».

15 июня: «…Война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет».

20 июня Зорге сообщил: «Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна».

Точной даты нападения Германии на Советский Союз Зорге не сообщил, это не его вина. Он слал информацию, полученную им при общении с германским военным атташе, послом Оттом, морским атташе и т.д.

Ложные сведения о дате начала войны сообщал военный атташе СССР в Венгрии полковник Н. Ляхтеров. 1 марта 1941 года: «Выступление немцев против СССР в данный момент считают все немыслимым до разгрома Англии. Военные атташе Америки, Турции и Югославии подчёркивают, что германская армия в Румынии предназначена в первую очередь против английского вторжения на Балканы… После разгрома Англии немцы выступят против СССР».

23 мая: «Американский военный атташе в Румынии сказал словаку, что немцы выступят против СССР не позднее 15 июня».

Фальшивки как антисталинский аргумент

Сванидзе заявлял, что Сталин «верил Гитлеру больше, чем собственной разведке». Доктор исторических наук М. Вылцан осуждал Сталина за то, что он «не верил тому, чему нормальный человек сразу бы поверил (например, многочисленным донесениям и сообщениям о готовящемся Гитлером нападении на СССР в июне 1941 года)». А. Райзфельд утверждал: «Абсолютно достоверные сведения о сроках нападения были проигнорированы… 21 июня 1941 года наркомом государственной безопасности Л.П. Берией была подана на имя Сталина докладная записка, в которой нарком предлагал вызвать в СССР и «стереть в лагерную пыль» разведчиков с псевдонимами «Старшина» и «Корсиканец», якобы сеющих панику сообщениями о предстоящем в 4.00 утра 22 июня 1941 года нападении гитлеровской Германии на СССР». Такого факта не могло быть, потому что в начале 1941 года НКВД был разделён на два наркомата: НКВД под руководством Берии и НКГБ под началом Меркулова. С 3 февраля 1941 года Берия не распоряжался внешней разведкой.

В документах о Смерше за период с 1939 по 1946 год читаем: «Т-щу Меркулову. Может, послать ваш «источник» из штаба герм. авиации к е… матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.» Меркулов привёл «два донесения, а Сталин негативно оценил лишь одно! Он разделил информаторов и выразил недоверие только информатору из штаба люфтваффе — «Старшине» (Шульце-Бойзену), но не информатору из министерства хозяйства — «Корсиканцу» (Харнаку). И поступить так Сталин имел все основания…»

Впрочем, «Старшина» добросовестно выполнял свой долг. Шульце-Бойзена, служившего в 5-м отделе оперативного управления генштаба ВВС, внучатого племянника гроссадмирала фон Тирпица, арестовали 30 августа 1942 года и после суда высшего военного трибунала повесили 22 декабря 1942 года. В предсмертном стихе он писал: «Нас правое дело вело, // Топор и веревка нас не страшат».

Л. Терёхин утверждает, что вероломное нападение, «как потом оказалось, совсем не трудно было предугадать». Это «потом оказалось», а тогда определить точную дату нападения было трудно. Сталин получал не «абсолютно достоверные сведения», а противоречивую информацию о германских планах. Советские разведчики называли многие даты начала войны: 5 апреля, конец апреля, 1 мая, 14 мая, 20 мая, конец мая, 15 июня. Можно представить, как после этого относился Сталин к новым сообщениям о сроках агрессии Германии против СССР.

Часто цитируют докладную записку Берии Сталину от 21 июня 1941 года: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнется завтра. То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападёт!»

Ю. Мухин в книге «Война и мы» справедливо доказывает, что этот документ — фальшивка. Более развернуто обосновал эту мысль Брезкун: «Эта «докладная записка Берии» не имеет даже видимости служебного документа. …Реальный Берия был не настолько туп, чтобы употреблять в докладной Сталину плоский каламбур «тупой генерал Тупиков»… Деканозов был склонен соглашаться со своим давним коллегой, резидентом разведки НКГБ А. Кобуловым, которому немцы в целях стратегиче-

ской дезинформации подставили агента-двойника Берлинкса, имевшего в НКГБ кодовое имя «Лицеист»… Никакими «дезами» насчет скорого наступления немцев Деканозов «бомбардировать» Москву не мог: он поддавался на дезинформацию агента «Лицеиста», уверявшего в обратном. Сталин разгадал эту «дезу».

Советский военный атташе во Франции генерал Суслопаров информировал, что нападение Германии на Советский Союз назначено на 22 июня. Сталин, получивший в марте—июне 1941 года много подобных — не сбывшихся! — предупреждений, совершил ошибку, когда не поверил этому и написал на сообщении: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его».

Наша разведка многое сделала, чтобы выявить подготовку Германии к нападению на СССР, но не сумела «в полной мере объективно оценить поступавшую информацию о военных приготовлениях» Германии и честно докладывать о них Сталину. Негативную роль сыграло то, что начальник Главного разведывательного управления Генштаба Ф. Голиков не подчинялся начальнику Генштаба Жукову, докладывал только Сталину и лишь иногда информировал Тимошенко. В записке Голикова Сталину от 20 марта 1941 года раскрывался замысел операции «Барбаросса», но был сделан вывод: «Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию». В записке говорилось, что «наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира». На Сталина эта записка оказала влияние.

Жуков, по его словам, «в основном верил поступавшей информации» об угрозе германского нападения, но «выводы сделал, учитывая точку зрения Сталина». Так поступали и другие наши военачальники. Жуков впоследствии самокритично признал: «В период назревания опасной военной обстановки мы, военные, вероятно, не сделали всего, чтобы убедить И.В. Сталина в неизбежности войны с Германией в самое ближайшее время и доказать необходимость провести несколько раньше в жизнь срочные мероприятия, предусмотренные оперативно-мобилизационным планом».

Германская дезинформация

Через дипломатов Москве подбрасывались подготовленные Риббентропом и санкционированные Гитлером сведения о том, что вермахт концентрируется вблизи советских границ для того, чтобы оказать политическое давление на СССР, принудить его удовлетворить немецкие требования.

9 июня 1941 года Сталин прочитал в агентурном источнике: «В последние дни в Берлине распространяются слухи о том, что отношения между Германией и Советским Союзом урегулированы. Советский Союз сдаст Украину в аренду Германии. Сталин прибудет в Берлин на встречу с Гитлером…»

12 июня 1941 года другой источник сообщил: «В руководящих кругах германского министерства авиации… утверждают, что вопрос о нападении Германии на Советский Союз окончательно решен. Будут ли предъявлены Советскому Союзу какие-либо требования, неизвестно, и поэтому следует считаться с возможностью неожиданного удара».

«Старшина» и «Корсиканец» сообщали, что германскому нападению может предшествовать предъявление ультиматума. Донесение от 5 мая: «От СССР будет потребовано Германией выступление против Англии на стороне держав «оси». В качестве гарантии, что СССР будет бороться на стороне «оси» до решительного конца, Германия потребует от СССР оккупации немецкой армией Украины и, возможно, также Прибалтики».

Информация от 9 мая: «Вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды… Предъявлению ультиматума будет предшествовать «война нервов» в целях деморализации Советского Союза».

Донесение от 9 июня: «Германия предъявит СССР требование о предоставлении немцам хозяйственного руководства на Украине и об использовании советского военного флота против Англии».

И. Пыхалов в своей книге «Великая оболганная война» правильно отметил: «К сожалению, эта дезинформация во многом достигла цели… Авторы наперебой осуждают Сталина за требование «не поддаваться на провокации», хотя оно выглядит вполне логичным, если верить, что первым шагом немцев должна стать «война нервов», как это было сказано в донесении от 9 мая».

Более верными оказались донесения третьего секретаря полпредства СССР в Румынии Г. Ерёмина от 20 апреля 1941 года: «Как предполагают, сроком для начала наступления на СССР называют время от 15 мая до начала июня 1941 года».

5 мая он сообщал: «Один штабной офицер расположенного в Румынии восьмого немецкого авиационного корпуса, который несколько дней назад приехал из Берлина, заявил, что раньше для начала немецких военных акций против СССР предусматривалась дата 15 мая, но в связи с Югославией срок перенесён на середину июня. Этот офицер твёрдо убеждён в предстоящем конфликте».

28 мая: «Военная акция Германии против СССР продолжает планомерно подготовляться и, как прежде, является в высшей степени актуальной. Военные приготовления идут, как часовой механизм, и делают вероятным начало войны ещё в июне этого года. Является ли этот огромный механизм, который работает против СССР, только манёвром или прелюдией к уже решённой войне, никто не знает, кроме Гитлера и его ближайшего окружения. Ведущие военные немецкие круги тем временем придерживаются мнения, что нужно, безусловно, считаться с немецко-русской войной в этом году. Если эта война не наступит, то это должно быть чудом или Гитлер должен играть какую-то совершенно утончённую игру».

Такие сообщения тонули среди дезинформации. Можно понять, как должен был реагировать Сталин на сведения о разных предсказанных сроках, которые не сбывались.

Изучив многие документы, О. Вишлёв в статье «Почему же медлил Сталин в 1941 году?» писал: «В мае-июне 1941 г. в Москве… сталкивались два потока информации: один — что Германия вот-вот начнет войну против СССР, и другой — что войны может и не быть. Берлин готовит себе лишь «позицию силы» к предстоящим советско-германским переговорам. В Кремле не игнорировали ни ту ни другую информацию, однако, принимая меры для подготовки к войне, держали курс на то, чтобы урегулировать отношения с Германией мирным путем».

Чрезмерная осторожность?

14 июня ТАСС опубликовал Заявление, цель его: выявить отношение Берлина к информации о подготовке Германии к нападению на СССР, втянуть его в переговоры, которые следовало вести месяц-другой и тем самым сорвать немецкую агрессию в 1941 году, так как конец лета — не самое благоприятное время для начала войны с нашей страной. Тогда СССР получил бы свыше полугода для подготовки к отражению нападения. По словам Василевского, Сталин, «стремясь оттянуть сроки войны, переоценил возможности дипломатии в решении этой задачи». Считая, что Гитлер не принял окончательного решения напасть на СССР, он думал: «Если мы не будем провоцировать немцев на войну — войны не будет».

В Москве знали, что в руководстве третьего рейха существуют разногласия, и опасались, что германские генералы захотят наперекор политическим руководителям спровоцировать военный конфликт. Сталин ждал немецкого ультиматума и надеялся путем переговоров оттянуть войну. В Заявлении говорилось: «Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

15 июня Геббельс занёс в дневник: «Опровержение ТАСС оказалось более сильное, чем можно было предположить по первым сообщениям. Очевидно, Сталин хочет с помощью подчеркнуто дружественного тона и утверждения, что ничего не происходит, снять с себя все возможные поводы для обвинения в развязывании войны». Берлин публично не реагировал на Заявление ТАСС. Ни одна из немецких газет не обмолвилась о нём. Но это Заявление разносят современные либералы. Главный редактор журнала «Знамя» Г. Бакланов писал, что Сталин начал «позорно задабривать врага», «прозвучало трусливое Заявление ТАСС». Л. Гинзбург оценил его как преступный акт «психологического разоружения армии и народа», потому что оно «сыграло не последнюю роль в том, что воинские части, дислоцированные на границе, и миллионы людей, поверившие лживым заверениям Кремля, сделанным всего за 8 дней до начала войны, были застигнуты врасплох».

К. Симонов писал иное: «Заявление ТАСС от 14 июня 1941 года, которое, как потом много об этом говорили, кого-то демобилизовало, а чью-то бдительность усыпило, на меня, наоборот, произвело странное, тревожное впечатление — акции, имеющей сразу несколько смыслов, в том числе и весьма грозный смысл для нас». Называть это Заявление преступным актом при сложнейшей военно-политической обстановке того времени не имеет смысла: не оно привело к тому, что нападение Германии стало для наших войск внезапным. Не помешало же оно советскому командованию привести в нужную боеготовность военно-морские силы.

А. Мартиросян пишет, что 16 июня от советского посла в Берлине Деканозова пришла информация о том, что Германия якобы дала согласие начать переговоры по урегулированию нерешенных проблем и спорных вопросов. Молотов получил команду связаться с Германией, 18 июня в Берлин было передано предложение о новом его визите, Берлин молчал. Гитлер тянул время, чтобы Сталин ждал эти переговоры и не успел привести армию в полную боевую готовность. 21 июня советская сторона по дипломатическим каналам старалась выяснить причины «недовольства Германии».

В. Бережков в воспоминаниях, изданных в США, утверждает, что в посольстве в Берлине 21 июня 1941 года получили телеграмму от Сталина, предлагавшего встречу с Гитлером.

«Комсомольская правда» 21 июня 2010 года напечатала статью С. Брезкуна со своеобразной трактовкой событий тех дней: «Сталин 18 июня 1941 года обращается к Гитлеру о срочном направлении в Берлин Молотова для взаимных консультаций». Это факт зафиксирован 20 июня 1941 года в дневнике начальника генштаба сухопутных войск рейха Ф. Гальдера: «Молотов хотел 18.06 говорить с фюрером». «И эта фраза, достоверно фиксирующая факт предложения Сталина Гитлеру о срочном визите Молотова в Берлин, полностью переворачивает (?) всю картину последних предвоенных дней! Сталин предложил — возможно, еще 17 июня 1941 года… Гитлер отказал ему не позднее 18 июня. Пойти на встречу с заместителем Сталина фюрер не мог никак… Если бы Гитлер начал тянуть с ответом, это было бы для Сталина доказательством близости войны. Но Гитлер вообще отказал. Сразу! И Сталин понял: это война… Сталин войну не «проморгал». И разведывательный «календарь» сообщений «Старшины» и «Корсиканца», подготовленный разведкой НКГБ к 20 июня, остался невостребованным не потому, что Сталин не доверял этим сообщениям, а потому, что после 18 июня 1941 года в дополнительном информировании у Сталина уже не было нужды — невольным «информатором» Сталина оказался сам фюрер».

Отказу Гитлера принять Молотова придается в этих рассуждениях неоправданно расширительное значение: это-де «полностью переворачивает всю картину последних предвоенных дней». Почему? Гитлер мог назвать разные причины для того, чтобы отодвинуть срок встречи. Если принять мысль о том, что невольным информатором о германском нападении стал «сам фюрер», то надо учитывать, что в сознании Сталина этот факт включался в общий анализ других немаловажных событий и агентурных сообщений.

Дата нападения переносилась много раз, сначала она реально планировалась на 15 мая 1941 года, но, как многие отметили, её отложили из-за балканской кампании. Окончательное решение напасть на СССР 22 июня Гитлер принял только 14 июня, а приказ подписал 17 июня. Желая избежать войны или оттянуть сроки её начала и полагая, что это ему удастся, Сталин не соглашался на приведение войск приграничной зоны в полную боевую готовность потому, что не хотел давать даже малейшего повода правителям Германии обвинять СССР в агрессивности и предоставлять им предлог для нападения. «Опасаться разного рода провокаций были все основания. Но, конечно, осторожность оказалась чрезмерной» (Г. Жуков).

По страницам газеты «Правда», Александр Огнев

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 3 октября, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , ,

Страницы истории. Подвиг самопожертвования Прасковьи Щеголевой


Общеизвестно, что одной из важнейших составляющих нашей победы в Великой Отечественной войне были массовый патриотизм советских людей, величие их духа. Не оправдались расчеты главарей фашистского рейха на возникновение второго, внутреннего фронта из числа лиц, «обиженных» Советской властью. Сразу же после начала гитлеровского нашествия страна превратилась в единый боевой и трудовой лагерь. Враги вскоре на собственной шкуре убедились в силе духа и самоотверженности советских людей, которые жертвовали жизнью во имя Родины. Не счесть подвигов того времени. Об одном из них, совершённом моей землячкой, хочу рассказать читателям «Правды».

ЭТО ПРОИЗОШЛО 22 сентября 1942 года. Прасковья Щёголева, русская крестьянка оккупированного немцами села Семилуки, что в Воронежской области, получила у коменданта разрешение пойти на собственный огород, чтобы начать копать картошку. С собой она взяла престарелую маму, четверых своих малолетних детей и племянника.

Стояла теплая погода «бабьего лета», и вроде бы ничто не предвещало беды. Но, как известно, чаще всего она приходит неожиданно…

Вдруг на огород Прасковьи приземляется подбитый фашистами советский самолет. Женщина бросает своё занятие, бежит к самолету и помогает выбраться из кабины раненому летчику. Затем она показывает ему, где можно надежно укрыться, то есть прячет его. Прячет, заведомо зная, что в селе есть полиция, полевая жандармерия и другие карательные органы фашистов.

Через каких-то семь—десять минут к месту падения самолета подъехали каратели. Увидев Прасковью, стали выпытывать у неё, где пилот. Она отвечала, что не видела, куда он пошел. Затем её стали избивать прикладами винтовок, но она продолжала настаивать на своём. После этого на неё натравили овчарку. Но и тогда, когда собака начала грызть её, она не выдала спрятанного летчика. И вот происходит самое ужасное. На глазах Прасковьи фашисты убивают её мать и четверых ребятишек (один тяжело раненный сын остался жив). Однако это не заставило русскую советскую женщину пойти на предательство. Тогда озверевшие гитлеровцы убивают и её.

Вот что такое истинный патриотизм! Вот каково подлинное величие духа!

* * *

…Позднее, уже после войны, детальное расследование всех обстоятельств этой героической трагедии вёл мой коллега, следователь нашего областного управления подполковник Виктор Александрович Мартыненко. Замечу, что он и сам достоин отдельного рассказа. В начале войны на собственные сбережения купил самолет У-2 и всю войну провоевал на нем вместе с женой, выполнявшей обязанности штурмана.

Об этом я решил напомнить здесь потому, что Виктор Александрович, как бывший летчик, лично был заинтересован в выяснении подробностей гибели Прасковьи Ивановны Щёголевой. Ему удалось разыскать и спасённого летчика М.Г. Мальцева, жившего, если не ошибаюсь, в Башкирии, который неоднократно приезжал в Семилуки, чтобы положить цветы на могилу своей спасительницы. А после его смерти уже его дети и внуки приезжают, чтобы поклониться праху Прасковьи.

Ей и её семье поставлен также памятник на месте их гибели, торжественно открытый 9 мая 1965 года. Подвиг Прасковьи Ивановны Щёголевой посмертно отмечен орденом Отечественной войны I степени. Её именем названа одна из улиц в Семилуках.

* * *

Теперь со дня того героического и трагического события прошло 69 лет, и я часто задумываюсь, особенно когда выступаю перед молодежью, что же было главным мотивом, или, как говорил А. Блок, «движителем», её потрясающего поступка. Она была малограмотной православной верующей и наверняка знала библейские оценки предательства. Но всё-таки главным, на мой взгляд, были любовь к Родине и величие духа, воспитанные в ней всей советской системой. И этот заложенный в ней стержень не позволил перешагнуть ту грань, после которой на человека черным пятном, как тавро, на всю жизнь приклеивается ярлык предателя.

История Прасковьи Щёголевой имела и такое продолжение.

В 2003 году по инициативе автора этих заметок был создан оргкомитет по её канонизации как святой. Мною был проведен сельский сход, на который собрались сотни жителей, дружно проголосовавших за это предложение. Но, к сожалению, наше ходатайство не прошло. Нам было сказано, что «в ней не было святости»…

Я, наверное, был последним, кто беседовал со спасшимся тогда старшим её сыном Александром, обращавшимся к властям с жалобой по поводу их невнимательного отношения к памятнику (вскоре Александр скончался). Я спросил, как вела себя мама при расстреле детей, не было ли признаков умопомешательства. Ничего подобного не было! Она стоически выдержала все зверства фашистов, и после этого как можно говорить, что «в ней не было святости».

А идея о канонизации у меня возникла после сравнения поступка П. Щёголевой с великомученицей Софьей, которая не отказалась от своей веры даже после того, как на её глазах обезглавили трёх её дочерей — Веру, Надежду и Любовь. Но она, пусть и легендой, вошла в историю, как и Жанна д’Арк, причисленная к лику святых за свои патриотические и героические дела. Ну а чем же наша землячка не великомученица Софья?

* * *

Я знал и знаю множество героев, подвижников Великой Отечественной войны. Например, в военном госпитале Воронежа работала хирург профессор Анна Андреевна Русанова из рода известных русских интеллигентов, бывших в дружбе даже с самим Л.Н. Толстым. Меня всегда поражало, с какой теплотой, любовью, гордостью и трепетом она говорила о нашей великой Родине и тех морально-нравственных ценностях, на которых воспитывались патриоты, достойные защитники Отечества.

Величие духа этой советской интеллигентки в полной мере выражено в следующих её словах: «В 1943 году я брала кровь у воронежской крестьянки и переливала раненому немецкому военнопленному майору. Я спасала жизнь немцу, который, возможно, убил её сына, мужа или брата».

И пусть кто-то из «десталинизаторов», гробокопателей советского периода посмеет после этого чернить советских людей, способных на такой гуманизм и альтруизм. А ведь людей воспитывал весь строй жизни того времени.

Этой публикацией я хотел бы дойти до сознания нынешней молодежи и сказать ей: не верьте различным клеветническим измышлениям о советском периоде нашей истории! Вся система воспитания в стране была направлена тогда на подготовку настоящих патриотов и высоконравственных граждан, для многих из которых общественные интересы всегда были выше личных. С октябрятских лет мы твердо усваивали, «что такое хорошо и что такое плохо», и по жизни шли с этими принципами. Именно благодаря этому Родина растила Матросовых, Космодемьянских, Маресьевых, Щёголевых, Русановых…

А разве герои уже не нужны нам ни сегодня, ни завтра?

Анатолий НИКИФОРОВ.
Полковник КГБ в отставке.
г. Воронеж.

Анатолий Никифоров, по страницам газеты «Правда»

 
Оставить комментарий

Опубликовал на 3 октября, 2011 в Мой блог

 

Метки: , , , ,

Дата в истории. К 100-летию со дня рождения легендарного разведчика Николая Кузнецова


27 июля исполняется сто лет со дня рождения легендарного советского разведчика, Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова, о подвигах которого современная молодежь мало что знает. Это мягко и деликатно говоря…

Пользуясь словами А. Блока, «главным движителем», обязавшим меня написать о Кузнецове, стали два обстоятель-ства. Во-первых, это серьезные проблемы с патриотическим воспитанием молодежи в нашем обществе, а во-вторых, я длительное время был дружен с героической соратницей Николая Ивановича — Валентиной Константиновной Довгер, которая много интересного рассказывала о нем и его подвигах.

К слову, я был инициатором установки мемориальной доски на доме, где жила В. Довгер, от управления КГБ провожал её в последний путь с почетным караулом и являюсь автором-составителем книги о ней, выдержавшей уже два издания.

Способностями обладал уникальными

Родился Николай Иванович Кузнецов 27 июля 1911 года в деревне Зырянка ныне Талицкого района Свердловской области в многодетной крестьянской семье. В юношеские годы ему пришлось пережить разные зигзаги и перекосы времени: по ложному доносу исключали из комсомола и лесного техникума. Однако на власть не озлобился и в Коми-Пермяцком округе уже принимает личное участие в коллективизации, подвергается нападению кулаков.

На его бесстрашное и находчивое поведение в трудных ситуациях и незаурядные лингвистические способности — к этому времени он уже владел польским, украинским, немецким, коми и эсперанто — обратили внимание местные чекисты и привлекли к негласному сотрудничеству. А вскоре он уже вместе с чекистами принимает участие в операциях по ликвидации в лесах бандитских групп.

В 1932 году переезжает в Свердловск, где поступает на заочное отделение индустриального института, а в мае 1935 года по инициативе чекистов переходит работать на «Уралмашзавод», где принимает активное участие в разработке иностранных специалистов.

Весной 1938 года, находясь на территории Коми АССР, имел общение с наркомом НКВД Коми Михаилом Журавлёвым, который по достоинству оценил способности Кузнецова к перевоплощению и языкам, позвонил своему коллеге — работнику центрального аппарата с предложением взять Николая на работу в Москву.

О работе Н.И. Кузнецова в столице можно написать целую книгу. Здесь (по легенде и по документам) он становится немцем Рудольфом Шмидтом, «фолькс-дойче», активно знакомится с иностранными дипломатами и входит в их среду. С его помощью был завербован советник дипломатической миссии Словакии в СССР Крно, один из наиболее активных источников информации весьма опытного и опасного резидента германской разведки Эрнста Кестринга, находившегося в нашей стране в ранге военного атташе.

С помощью Кузнецова успешно осуществлено проникновение в квартиру военно-морского атташе Германии в СССР Баумбаха, где удачно был вскрыт сейф и пересняты секретные документы. Принимал участие и в других острых чекистских операциях.

Все эти годы он продолжал совершенствовать свои знания по немецкому языку, в результате овладел шестью немецкими диалектами, что неоднократно выручало его потом при общении с немецкими офицерами: если в ходе беседы он улавливал, что его собеседник, скажем, баварец, то он о себе уже рассказывал легенду, по которой «родился и жил» в другой земле, подальше от Баварии.

Стал рукой возмездия

Когда началась Великая Отечественная, Николай Иванович проходит специальную подготовку в подразделении «Т» НКВД («Террор») для работы в тылу противника. А зимой 1942 года временно был переведен в лагерь для немецких военнопленных, чтобы лучше, в деталях (ведь «чёрт кроется в деталях») изучить быт, нравы и порядки в гитлеровской армии. И летом под фамилией Грачёв он забрасывается под Ровно, в партизанский лагерь «Победители» — в отряд специального назначения, руководимый чекистом

Д. Медведевым, позднее ставшим Героем Советского Союза.

Именно здесь Кузнецов начинает выполнять поставленные перед ним задачи под личиной немецкого офицера — обер-лейтенанта Пауля Зиберта.

Его ближайшей помощницей становится юная Валентина Довгер, выступавшая под легендой немки-«фольксдойче», невесты Зиберта: незадолго до появления в отряде Медведева у неё за связь с партизанами зверски был убит отец.

Долго можно описывать акции возмездия, успешно совершенные Н.И. Кузнецовым. На его счету убийство девяти видных чинов гитлеровской администрации, действовавшей на оккупированной территории. Среди них — верховный судья оккупированной Украины обер-фюрер Альфред Функ, генерал Ильген, прибывший на Украину с задачей разработки плана по ликвидации партизанских соединений. Заместитель руководителя управления администрации рейхскомиссариата Даргель при покушении тяжело ранен, лишился обеих ног и был вывезен в Германию.

По рассказам В. Довгер, Николай Иванович тяжело переживал свои неудачи по уничтожению рейсхкомиссара Украины Эриха Коха и имперского министра по делам оккупированных территорий Альфреда Розенберга.

У Кузнецова были три попытки уничтожения Коха, но все они сорвались. Особенно драматичной была третья попытка — убить Коха в его кабинете. Николай Иванович с большим трудом добивался личного приема у рейхскомиссара вместе со своей «невестой» для получения разрешения на женитьбу на девушке-«фольксдойче», отца которой «убили жестокие партизаны», с последующим вывозом её в Германию. В приемной у Николая Ивановича изъяли табельное оружие и тщательно обыскали. Пистолет, замаскированный в рукаве, не обнаружили.

Валентина Константиновна оставалась в приемной и, по её словам, находилась на грани потери сознания в ожидании выстрела. Но охрана Коха была такова, что никаких шансов на успех не было: телохранители внимательно следили за каждым движением рук разведчика. И когда Николай Иванович вышел из кабинета Коха, Валентина Константиновна чуть не упала в обморок.

— Если бы Николай Иванович вовремя меня не подхватил, то я, наверное, лежала бы на полу без сознания, — рассказывала Валентина Константиновна.

Такое у неё было нервное напряжение…

Николай Иванович тут же её «успокоил», громко объявив, что «добро» на брак с ней и совместный выезд в фатерлянд от Коха получено.

Готовность жертвовать собой

На эту операцию, как и на все другие, по словам В. Довгер, они шли, четко осознавая, что она может стать последней для них, то есть шли готовыми пожертвовать собой ради свободы и независимо-сти Родины.

Сейчас иногда можно услышать от антисоветчиков, что за террористические акты Кузнецова приходилось платить жизнями сотен ни в чем не повинных граждан. Я же думаю, что этими актами возмездия, во-первых, создавали животный страх у оккупантов, под ногами которых, образно говоря, горела земля, а во-вторых, поддерживался и поднимался боевой патриотический дух населения, которое видело, что в стране есть мощное партизанское движение.

А о том, что партизаны тоже имели право и вынуждены были действовать в ряде случаев не в белых перчатках, говорят и традиции партизанской борьбы нашего народа с захватчиками.

Вот что писал Л.Н. Толстой о партизанской войне 1812 года: «Дубина народной войны поднималась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие. И благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилу поступали другие в подобных случаях, с простотой и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувства оскорбления и мести не заменятся прозрением и жалостью». Думается, в комментариях эта мысль гения не нуждается.

Эту же идею мести оккупантам любыми средствами очень точно выразил и мой любимый поэт М. Светлов в стихотворении «Итальянец»: «Я не дам свою родину вывезти / За простор чужеземных морей! / Я стреляю — и нет справедливости / Справедливее пули моей!»

Оказывается, в жизни народа могут быть такие критические моменты, когда справедливость утверждает только пулей, и никакие лицемерные интеллигентские стеснения по поводу жестокости борьбы с врагом не поколеблют эту истину…

Кроме актов возмездия, Николаю Ивановичу Кузнецову удалось добыть исключительно ценную для нашей страны разведывательную информацию.

Он был первым советским разведчиком, сообщившим о готовящемся покушении германских спецслужб на участников Тегеранской конференции. Можно только предполагать, в каком нежелательном для нас направлении могло пойти развитие событий в случае физического уничтожения И.В. Сталина, президента США Рузвельта и премьера Англии Черчилля…

Николай Иванович также в числе первых сообщил о планах гитлеровского командования добиться реванша за поражение под Сталинградом битвой на Курской дуге.

Ему удалось заполучить точные координаты тщательно скрываемого спецслужбами Германии гитлеровского бункера под Винницей.

Николай Иванович Кузнецов был убит украинскими националистами 9 марта 1944 года под Львовом, куда был направлен со специальным заданием, а 5 ноября того же года за исключительные храбрость и мужество при выполнении заданий командования он был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Кроме того, он ещё награжден орденом Ленина.

Недобитые бандеровцы в своей звериной злобе к «москалям» грубо надругались над его памятью — они демонтировали памятники ему во Львове и Гродно, однако патриотам удалось львовский памятник и прах героя вывезти на Урал.

Его любовь к Родине поистине беспредельна

В.К. Довгер рассказывала, что в жизни Николай Иванович был человеком простым, скромным, общительным, очень пунктуальным и обязательным. Они нередко вместе разрабатывали план очередной операции, проигрывали ситуацию на карте, просчитывая каждый шаг возможного отступления и спасения.

— Это был талантливый актер, одаренный даром перевоплощения и исключительным обаянием, что позволяло ему легко устанавливать нужные контакты и входить в доверие интересующих его лиц, — говорила она.

А на встречах с молодежью, которые я организовывал, Валентине Константиновне постоянно задавали один и тот же вопрос:

— Что вами двигало в этой смертельной борьбе?

И она неизменно отвечала: «Только любовь к Родине и ненависть к фашистам. Мы неоднократно шли на операцию с сознанием, что, возможно, обратной дороги уже не будет».

О степени любви к Родине и преданности ей в полной мере может свидетельствовать письмо Николая Ивановича младшему брату Виктору, отправленное накануне его вылета в отряд Д. Медведева. Вот оно:

«Дорогой братец Витя!

Я все ещё в Москве, но в ближайшие дни отправляюсь на фронт. Лечу на самолете.

Витя, ты мой любимый брат и боевой товарищ, поэтому я хочу быть с тобой откровенным перед отправкой на выполнение боевого задания.

Война за освобождение нашей Родины от фашистской нечисти требует жертв. Неизбежно приходится пролить много своей крови, чтобы наша любимая Отчизна цвела и развивалась и чтобы наш народ жил свободно… Я хочу тебе откровенно сказать, что очень мало шансов на то, чтобы я вернулся живым. Почти сто процентов за то, что придется пойти на самопожертвование. И я совершенно спокойно и сознательно иду на это, так как глубоко осознаю, что отдаю жизнь за святое, правое дело, за настоящее и будущее нашей Родины.

Мы уничтожим фашизм, мы спасем Отечество. Нас вечно будет помнить Россия, счастливые дети будут петь песни о нас, и матери с благодарностью и благословением будут рассказывать детям о том, как в 1942 году мы отдали жизнь за счастье нашей горячо любимой Отчизны. Нас будут чтить освобожденные народы Европы…

Разве может остановить меня, русского человека, большевика и сталинца, страх перед смертью? Нет, никогда наша земля не будет под рабской кабалой фашистов… Храни это письмо на память, что мстить — наш лозунг… Чтобы в веках их потомки наказывали своим внукам не совать своей подлой морды в Россию…

Будь всегда верен Сталину и его партии — только он обеспечит могущество и процветание нашей Родины. Только он и наша сталинская партия, и никто больше. Эта истина абсолютно доказана…

Твой брат Николай…»

Для людей старшего поколения, переживших войну, в этом письме нет ничего неискреннего, показушного и сверхъестественного: абсолютное большинство молодежи тех лет придерживалось именно таких взглядов и убеждений. Это ведь сейчас многие допризывники под любым предлогом стремятся «откосить» от армии, а с началом той войны в моем Воронеже юноши и девушки допризывного возраста с вечера занимали очереди перед военкоматами, зданием управления НКВД и разведцентра, чтобы утром добровольно попроситься на фронт, в партизаны, в разведывательно-диверсионные отряды.

В обществе, где мерилом всех ценностей стал «капитал — его препохабие», о патриотизме стало даже «немодно» говорить. Это — национальная трагедия!

Родина у нас одна, и она нуждается в настоящих патриотах, подобных Николаю Ивановичу Кузнецову.

Будь моя воля, я предложил бы это письмо отпечатать крупным шрифтом и повесить во всех классах российских школ, чтобы юноши и девушки знали его текст наизусть — эту по существу предсмертную клятву русского, советского патриота своей Родины.

Ведь многие из нас, людей старшего поколения, до сих пор помнят слова торжественной клятвы, которую мы давали, вступая в пионеры. Мы клялись любить Родину и в жизни творить только добро. Думаю, что большинство из нас словами этой клятвы руководствовались всю жизнь.

Я на личном примере глубоко убежден в том, что одной из наиболее эффективных форм патриотического воспитания молодежи является воспитание на героических, патриотических примерах старших поколений. Вот на примере Н.И.Кузнецова можно и нужно воспитывать смелых, храбрых и преданных своей Родине молодых людей, ибо без них на безоблачное существование России рассчитывать не приходится.

По страницам газеты «Правда». Анатолий Никифоров, полковник КГБ в отставке, член Союза журналистов России. г. Воронеж

Источник

 

Метки: , , , ,

 
%d такие блоггеры, как: